|
Конечно, зря, глупо, без нужды никто из нас, фронтовиков, рисковать не будет. А вообще учти — войны без риска не бывает.
Выходит, что беречь себя так, как ты просишь, я не могу. Не то время, Анфиса. Да и человек я не такой.
Очень злой я на врага. Столько повидал на фронте горя людского, что оно, это горе, даже в печенки мои зашло. Фашисты убивают, жгут, грабят, насилуют, опять убивают. Сейчас идем вперед, и то, что видим, леденит сердце пуще всякого мороза. Ненависть к захватчикам и истязателям растет не по дням, а по часам.
Вчера зашли в деревню. Ни кола ни двора. Одни угли. В погребе — трупы. Женщина твоих лет, мальчик и девочка. Все трое заколоты штыками...
Как тут, золото мое, можно беречь себя!
Ясно, я не дурак и не враг себе. Но беречь себя буду, если доживу до окончательной победы. Будет свободна Родина, будет уничтожен враг — вот тогда время думать о себе.
А сейчас, Анфисушка, все думы об одном: как бы сильнее ударить по фашистам...
Но ты не пугайся. Всех нас тут не перебьешь. Нас много, и мы ох как сильны!
Будем еще мы с тобой, дорогая, купаться в нашей Волге... Будем нянчить внучат.
Обнимаю всех, целую всех и жду карточку сына, которую ты обещала. Твой Павел».
Младший сержант П. М. Норицин — своему сослуживцу по гражданской работе М. И. Мотовилову в Архангельск
«Дорогой дядя Миша! Называю тебя, как звал раньше, и по-другому не могу. И пишу я тебе не по праздному хотению, не для того, чтобы сказать тебе, что я жив и здоров, а по приказу самого сердца.
Понимаешь, дядя Миша, я хочу вступить в ряды нашей Коммунистической партии. Я не молод, как ты знаешь, но и не стар. Сорок лет, как говорят, самая зрелость. Я не забыл твоих бесед со мной. Но поверь, тогда я не готов был к такому шагу. Я долго присматривался к тебе, к другим коммунистам. И видел, что мне далеко до вас. Помню, как ты мне рассказывал о гражданской войне. Как ты мерз, кормил насекомых в окопах', как кровь проливал за Советскую власть, как не жалел жизни ради победы над белыми. «Вот это коммунист!»— думал я. А как ты работал! Стар, слаб, болен, изранен весь, а две нормы каждый день давал. Вот это коммунист! А я? Грамотенка не очень большая, работал, как тысячи других. Вот и стыдно было в партию идти. А теперь я воин, защитник Родины, награжден медалью «За отвагу». Но дело даже не в этом. Главное в том, что я еще больше убедился в силе и значении нашей партии. Я понял, что ленинская партия — душа народа. И понял, что я могу стать частицей этой души.
Короче, я прошу, дядя Миша, дать мне рекомендацию в кандидаты партии. Обещаю тебе быть хорошим коммунистом, не щадить сил и самой жизни для победы над врагом. Буду примером для всех беспартийных, буду впереди в боях и в мирной работе. Если веришь мне — выполни мою просьбу. Не забудь оформить рекомендацию в райкоме.
Заранее благодарен, с душевным приветом П. Норицин».
Младший сержант Н. А. Вялых — другу детства, сержанту С. В. Кукушкину
«Здравствуй, Сережа! Сообщаю тебе, что вчера прошли целых четыре километра. До нашей Курской области еще далеко, а до Скородного еще дальше, но ничего — все-таки идем вперед. Считаю не только километры, считаю метры даже: Как хочется скорее освободить всю родную землю!
А ран на ней, Сережа, не счесть. Вот сколько уже идем по волжским степям, и, считай, ни одного целого населенного пункта. Все сожжено, взорвано, искорежено. Фашисты не щадят ничего: ни строений, ни деревьев, ни людей. Как деревня — уйма трупов. Старики, женщины, дети. Зарезаны, убиты, удушены. В фашистах не осталось ничего человеческого.
Сердце болит за родное Скородное. Как оно там? Цело ли? Как наши родные?
Больно думать, больно говорить об этом. Но не из ума, не из сердца родное не выкинешь. И чем страшнее вижу картины, тем больше и чаще думаю о своем селе и обо всех, кто там остался в плену у врага.
Пиши мне чаще. Если же тебе посчастливится раньше зайти в Скородное или узнать, что оно освобождено, — помни обо мне. Расскажи или попроси своих рассказать, что ты знаешь о моей службе на фронте. Пиши, Сережа. Обнимаю — Николай».
|
