|
 Много ли на свете мест красивее предгорий Альп? Густая трава, перелески и перламутровые облака рядом со снежными вершинами.
Много ли на земле мест, так же проклятых людьми, как это место у альпийского предгорья, которое называется Маутхаузен?
Лагерь смерти Маутхаузен встает передо мной как олицетворение фашизма, как страшная язва на прекрасном теле человечества.
...Иногда я смотрел на облака и на четкие силуэты гор — их было хорошо видно в просвет между крышей крематория, извергавшего клубы черного дыма, и стеной соседнего барака. О чем думалось? О том, что есть красота и есть свобода и они будут существовать, сколько бы ни полыхало крематориев, пожирающих человеческие жизни.
Кто-то однажды сказал:
— А хорошо бы после освобождения пройтись по этим краям, а ты, Семен, будешь рисовать...
Не помню сейчас, чьи это слова. Выжил ли тот человек и довелось ли ему побывать там, где за зелеными лесистыми холмами высятся предгорья Альп?
Что касается меня, то я прошел еще раз по дороге, которая ведет вверх, к каменным стенам лагеря. Вместе с. бывшими узниками, в двадцатую годовщину нашего освобождении — 7 мая 1965 года.
Действительно, я сделал несколько набросков. Но рука моя, но память рисуют тот Маутхаузен. Тот, откуда мы видели клочок неба в просвет между крышей крематория и стеной соседнего барака.
Карантин
Здесь, в карантинном бараке, они осуществляли всю власть: блоковый и его помощник. Блоковый — крепкий мужик лет сорока пяти, роста выше среднего, черноволосый. Лицо из тех, какие могут только привидеться в страшном сне. В первый же день он был наречен «Людоедом». Потом оказалось, что так его окрестили давно. Жестокие, бегающие глаза, короткий пиджак, на груди черный винкель. Ясно. Значит, попал в лагерь за убийство и теперь спасает свою шкуру тем, что мучает заключенных и лакействует перед эсэсовцами. Помощник Людоеда, по прозвищу «Артист», тоже обладал впечатляющей внешностью: маленькие кабаньи глазки, нос сизым набалдашником, губы тонкие, всё время шевелятся, как черви. Он мнил себя артистом и действительно участвовал в спектаклях, которые иногда по воскресеньям разыгрывались на аппельплаце. (Впоследствии мне не раз приходилось видеть эти спектакли глупейшего содержания с претензией на юмор.) Артист был мужчина холеный, благоухающий одеколоном. Судя всему, он считал себя к тому же красавцем и суперменом. Бил он заключенных беспощадно и неизвестно за что просто ради собственного удовольствия. Избив человека, садился за стол, чистил ногти, прихорашивался.
...Итак, стоим возле барака босиком. Людоед внимательно оглядывает нас. Видно, мы ему не правимся. Он что-то произносит, и вдруг на наши головы и спины со всех сторон сыплются удары. Несколько мальчишек лет четырнадцати-пятнадцати палками, дубинками и кусками кабеля остервенело бьют беззащитных людей. Это «ястребки» — подручные Людоеда и Артиста.
Так состоялась наша первая встреча. Но настоящее знакомство с Людоедом и его подручными произошло позднее. Вот уже всем прикручена к запястью левой руки проволока с кусочком жести, на которой выдавлен порядковый номер. Уже дали еду — пол-литра бурой жижи и ломтик хлеба, по вкусу и цвету напоминающего глину. Уже мы побывали в вашрауме, где обязаны были облить друг друга ледяной водой.
Приказ стелить матрацы. Кладем их вдоль стен, ложимся по двое на один матрац, но мест не хватает и многие стоят. Тут-то и показал Людоед, на что он способен. Он ворвался в барак, хрипя и беснуясь. Все повалились друг на друга, и Людоед начал нас укладывать — валетом, плотно, ноги одного прижаты к лицу другого. Но Людоед всё недоволен. Его подкованные ботинки бьют по головам, ступают по телам лежащих. Людоед трамбует, оскалив клыки, трамбует так, что пот струится по его лицу. Люди приглушенно стонут, но пошевелиться нельзя.
Завершается день обходом штубового. Это югослав, по-русски он знает только одну фразу, которую твердит почти непрестанно: «Да, да, крематорий, пожалуйста». Зловещая эта фраза сверлит мозг. «Да, да, крематорий, пожалуйста»...
О бесчисленных издевательствах и преступлениях, творившихся в Маутхаузене, тяжело писать и, вероятно, тяжело читать. Должен сказать только: никакая фантазия и никакое воображение нормального человека не в состоянии представить того, что испытали узники, что видели и что пережили.
С особенно изощренным садизмом, невероятным произволом сталкивались люди во время так называемого карантина. Здесь была первая ступень, где ты должен был забыть всё человеческое. Парадоксально, но факт — зачастую происходил совершенно обратный процесс. Совсем ослабевший и отчаявшийся проникался к своим мучителям столь сильной ненавистью, что находил какие-то неизвестные до этого ему самому резервы душевные и физические. Лучом света в притуплённое сознание входила мысль о том, что у этих подонков нет и не может быть будущего. Мир не может, не имеет права допустить и не допустит, чтобы они торжествовали!
Хочу сразу сказать: никто никаких иллюзий тогда не строил. Жизнь здесь могла оборваться завтра и сегодня, спустя неделю или через час. Больше того, наверно, каждый, кто прошел через гестаповские тюрьмы и лагеря уничтожения, знал минуты, когда смерть казалась единственным избавлением от мук. Бывало, что человек сам преодолевал отчаяние и умел заставить себя жить дальше. Но найдется ли хоть один из тех, кто уцелел и не был бы обязан этим товарищу? Это мог быть сосед по нарам или просто соотечественник. Мог быть знакомый, чье имя теперь навсегда дорого, а мог и остаться безвестным, как один из моих спасителей, о котором я и знаю только, что звали его Петя.
|
