|
Когда мне снится Освенцим — а это бывает всё реже и реже — я вижу глаза Марии Мендель, начальницы женского лагеря. Влетает ночью в барак, кричит. Все вскакивают, раздеваются догола, становятся справа и слева от нар. Ее истерический крик леденит душу... Кожаные перчатки до локтя, плетка в руке, череп на пилотке и черный крест на груди — высокая правительственная награда. Сапоги, начищенные как зеркало, быстро «затуманиваются»: кровь узниц брызжет на них из-под металлического наконечника плетки. Эта плетка чаще всего указывала направление на крематорий. Под взглядом Мендель не все могли выстоять по стойке «смирно», и тогда их отправляли в печь.
Но в эти страшные дни мы ощущали силу содружества, как никогда раньше. Мы старались подбодрить друг друга хоть словом.
Колючая проволока в два ряда, которой был обнесен лагерь, охрана с пулеметами, стрельба по всякому помещу и без повода делали побег из Освенцима невозможным. Хотя были такие смельчаки, которые пытались бежать.
Мы ждали освобождения, верили, что будем отомщены...
Теперь мы знаем, как шло наступление Красной Армии в 1945 году. Теперь мы знаем, как лихорадочно старались замести следы преступлений палачи Освенцима, но тогда, зимой и весной 1945 года, эвакуация из центрального лагеря в филиал Бухенвальда — Митвайде казалась очередным перемещением на каторжные работы. Вас погнали под охраной автоматчиков с собаками. Отбирали, торопясь, зверствуя, как никогда. Отбор ка¬сался людей не моложе двадцати лет и не старше тридцати. Признаки истощения, болезней — и человека пристреливали на место. Ослабел, не может быстро двигаться — пуля, смерть.
В Митвайде я подружилась с Женей Губич, Тамарой Дятловой и Зоей Козинец.
В филиале Освенцима мы оставались недолго. Тогда мы не знали, что всё большая и большая паника охватывает фашистских палачей. Они уже предчувствовали, что дни их сочтены, и торопились покончить с нами. 5 апреля 1945 года нас опять погрузили на «черный транспорт». Из разговоров охраны поняли: везут в Бухенвальд.
На территории Чехословакии с нами не могли расправиться, это мы поняли во время кратковременной остановки где-то под Прагой. Две недели мы не видели света, не получали воды, слепли в потемках. Когда распахнулись двери товарного вагона, не все могли выйти на свет, не было сил. Так хотелось пить, что, не задумываясь о последствиях своей просьбы, мы попросили у охранника разрешения сбегать за водой. Вдали с горы струился светлый родничок, он приковывал наше внимание... Охрана разрешила дойти до источника.
Вторая остановка под Прагой. Это теперь я легко пишу «остановились в Бубнах» (Прага-Товарная). Тогда же до самого избавления мы не знали, где находимся. Догадывались, что чехи задерживают поезд в пути. Мы не знали, что 11 апреля был освобожден Бухенвальд, значит изменился конечный пункт следовании.
...Глухо громыхнул засов. Брызнул солнечный свет. Вошли несколько человек. Грубый окрик:
— Встать! Обнаружены трупы.
— Убрать! Убрать!
Приблизились монашки из Красного Креста с носилками. Женя, Тамара, Зоя и я лежали на полу, рядом с трупами. Нетрудно было в нашем состоянии притвориться мертвыми. Мы пошли на это, хотя знали, что обман может открыться, что Прага в оккупации и помощи ждать неоткуда.
Наше счастье, что на этой станции оказались хорошие люди. Чехи разыскивали среди нас своих. Наш план был понят. Я услышала шепот по-русски: «Лежи, лежи, девочка, сейчас мы вас вынесем...»
Транспорт ушел, нас положили на платформе рядом с трупами и закрыли всех одной рогожей. Разница между живыми и мертвыми только в том, что наш край рогожи вздрагивает от толчков живого сердца. И опять шепот, который вернул нам силы полчаса назад: «Если вы согласны бежать, мы вам поможем, ждите!»
Не найти слов, чтобы передать чувства, обуревавшие нас в те часы, что мы провели, скорчившись, почти не двигаясь, под мостом, куда попали вот каким образом: когда носилки опустили на платформу, подошел то ли чех, то ли немец в жандармской каске, с ним еще трое таких же. Они заметили нас.
—Трупы убрать, этих в тюремный госпиталь! И отошли.
К носилкам бросилась толпа чехов, они схватили нас на руки, внесли в трамвай и посадили на пол, чтобы не было видно нашей полосатой одежды, наших стриженых голов. Потом мы узнали, что Мария Кудрнова, первой заметившая нас, сказала им, в чем дело. Трамвай задребезжал по улице. Вплотную прижавшись к окнам, держась стеной на площадке вагона, ехали наши спасители. Они закрывали нас от постороннего глаза. А на нас в это время сыпались деньги, хлеб, содержимое всех карманов и сумок. Нам протягивали платки и одежду, чтобы замаскировать тюремные халаты, спасти нас.
 Мы не верили своим глазам... И вдруг водитель останавливает трамвай — конец, дальше немецкий пост.
Нас высадили у моста. Трамвай пошел дальше, а мы спустились под мост, чтобы не привлекать внимания. Наши спасители удалились. Мы никак не могли разобраться в происходящем и набросились на еду. Белая булка, колбаса! Я твердила, что наемся хоть перед смертью, мы были так голодны, что не могли удержаться. И только Женя, — она старше нас, разумнее, — сказала, что не разрешит больше «нормы», что хватит уже, что больше — вредно. И нам пришлось послушаться Женю.
Поев, мы обмотали камни веревками, на которые пошли наши рубашки. Если немцы разыщут нас, мы будем защищаться этими самодельными пращами или утопимся. Приготовившись к отпору, мы сидели и смотрели на противоположный берег. Какие-то люди прогуливались там. Мы не догадывались, что это наши спасители караулят удобный момент.
Моя чешская мама пишет: «Когда я вас четверых увидела в Праге, на станции, худых, босых, измученных, просто сердце перевернулось у меня от боли за ненависти к вашим мучителям!
Я хочу, чтобы ты приехала сюда в мае, в мае у нас хорошо, и твои воспоминания о Праге связаны с маем».
Через девятнадцать лет я снова попала на свою вторую родину, в Прагу, я ходила по свободной прекрасной чешской земле. Наши дети дружат — мой сын, ленинградский мальчик Олег, и сын Марии Кудрновой, Ростислав, Славик, как мы его зовем. Я чувствую, что Славик — мой брат, а Мила Кудрнова — моя сестра.
Крепнет наша дружба, наша сердечная связь.
Иначе не может быть: мы родные навеки, мы полны единым стремлением не позволить, чтобы кто-нибудь угрожал миру, миру, политому и нашей кровью!
* * *
Сентябрьским утром 1966 года я получила письмо.
«Дорогая Катюша, спешу тебе сообщить, что наш Союз дружбы направляет меня в качестве руководителя группы чешских туристов. Мы побываем в Киеве, в Ленинграде и Москве...
До скорого свидания, моя дорогая дочка. С нетерпением жду нашей встречи.
Целую крепко.
Чешская мама Мария Кудрнова».
Мама, моя мама приезжает в Ленинград! Я готова была плясать от радости. Ведь за все эти годы не было дня, чтобы я не подумала о ней, не вспомнила в подробностях все наши встречи и, конечно, ту, самую первую которой я обязана жизнью...
И вот у меня на столе телеграмма. Еду в аэропорт, казалось бы, готова к встрече, но нет, всё еще не верю, что мы опять увидимся...
Самолет приземлился. Гости спускаются по трапу. Один, два, три, десять, пятнадцать... Где же Мария? Наконец вижу ее лицо— милое, родное, совсем немного постаревшее со времени нашей последней встречи в Праге. И вот мы вместе несколько дней... Бродим по Ленинграду. Не насмотреться, не наговориться...
— Как Ростислав, как Мила? Как внучата, сколько их теперь?..
Мария в ответ едва успевает спросить меня об Олеге— своем «старшем внуке».
Во время празднования 49-й годовщины Октябрьской революции Мария Кудрнова и ее чешские друзья были на Красной площади. Потом, вечерами они ходили вдоль Кремлевской стены, побывали в Мавзолее В. И. Ленина. Вечером 7 ноября я проводила Марию к Большому театру, она обязательно хотела послушать «Пиковую даму»...
И вот мы опять порознь: она — в Праге, я — в Ленинграде, но разлука не пугает меня.
«Мы еще встретимся, доченька. И не раз». Эти слова звучат в моей памяти. «Я горжусь твоей родиной, Катюша, и моими четырьмя русскими дочерьми. До встречи, до скорой встречи, дорогая...»
|
