|
 Говорят, человек рождается один раз. Но я с полным правом могу сказать, что родилась дважды. Мое второе рождение произошло в мае. Моя вторая родина — чешская столица. Моя вторая мама — Мария Кудрнова... Но пусть рассказ идет по порядку.
Май, 1945 год. Не помня себя от радости, мы бежим на Вацлаву площадь навстречу Советской Армии, которая входит в Прагу. Навстречу первому танку с красной звездой на пыльном зеленом боку... Замаскированный ветками, он тяжело пробирается среди моря цветов, среди людского моря, провожаемый взмахами сотен дружеских рук.
Мы не могли оставаться в стороне, мы бежали навстречу танку, не бежали, а просто неслись, как сумасшедшие! И танк остановился. Открылся люк, командир выскочил первым... и стал ругать нас: он был перепугай, ведь мы могли попасть под гусеницы.
Нас было четверо, четыре подруги, чудом выждавшие в Освенциме. Обо всем этом мы успели сообщить танкисту, пока он ругал нас. А потом поцелуи, слезы, объятия...
Мы уже несколько дней жили в Праге, нас скрывали от гитлеровцев мужественные чешские люди. Мы — это Зоя Козинец, Тамара Дятлова, Женя Губич и я. Женя и я — на квартире Марии Кудрновой, Тамара и Зоя — у ее знакомых.
Помню, как нас перепрятывали, когда немецкая полиция накануне майских событий участила проверки. Если что-либо казалось подозрительным, перерывали всю квартиру, арестовывали хозяев.
Я однажды сказала Марии:
— Вы рискуете, пряча нас!
— Чехи — друзья Советской России, — только и ответила мне эта мужественная женщина.
У нашей второй мамы — большое сердце, сердце, полное любви к людям. Я верю, что, укрывая нас от немцев, спасая от голода, стараясь победить в нас кошмарные воспоминания двух лагерных лет, она делала это так, как только могла делать для своих детей. Ее Ростислав и Милица стали нам братом и сестрой. По вечерам, еще до восстания в Праге, мы все вместе готовились к встрече Советской Армии: рисовали пятиконечные красныо звезды, делали флажки, вышивали национальные флаги Чехословакии.
Рано утром 5 мая муж Марии Кудрновой — он сражался в отрядах чешских повстанцев — вернулся домой и еще с порога закричал:
—Свобода, свобода! Теперь вам ничто не угрожает!..
Вместе мы побежали па баррикады. Чешским повстанцам необходимо было немедленно получить помощь от Советской Армии. Вот тут-то и случилось самое волнующее в эти дни...
Совершенно незнакомые нам чехи бросились к Витольду Кудрна, как только узнали, что мы — русские. И вот Зоя и я тут же, в районе баррикад, говорим в микрофон по-русски от имени людей, спасших нас, и просим помощи у родной Советской Армии.
Помню текст обращения:
«В Праге восстание... Пришлите самолеты или танки, самолеты или танки... Пришлите скорее!..»
Допоздна мы были с Витольдом Кудрна на месте боев, а когда вернулись домой, то увидели, что мама так волновалась за нас, что еле жива.
Спустя много лет Мария писала из Праги в Ленинград:
«...Я полностью одобряю, Катя, всё, что ты сделала и делаешь. Все твои выступления. Ведь нельзя допустить, чтобы люди так быстро забыли о том, что было. Нельзя позволить потерять бдительность, надо постоянно напоминать, предостерегать, надо, чтобы никогда не пришлось нашим детям переживать те ужасы, которые выпало пережить нам...»
Я знаю, что ставить на первый план свои личные горести, свои страдания не следует, но это мой долг — вспомнить шаг за шагом всё, что было со мной, с моими подругами. Пусть моя вторая мама, мои чешские друзья, мои сегодняшние товарищи по работе вместе со мной еще раз почувствуют, какое это сильное и ласковое слово «мир».
* * *
Июнь 1941 года. Отец, стоя у окна в нашем доме в Ярцеве — городе смоленских текстильщиков, плакал: уходила на фронт моя старшая сестра Вера.
Я была еще девочкой, только что окончившей восьмой класс, веселой, беззаботной... Мне никогда не приходилось видеть, как плачут мужчины. Тем более отец. Он был человеком сильным.
Зимой 1941 года мой отец организовал партизанский отряд в районе совхоза «Зайцево» Ярцевского района. Местные жители помогали партизанам, помогала и я. Мы с мальчишками и девчонками, моими ровесницами, доставали из занесенных снегом окопов пулеметы и автоматы, — наша местность не раз переходила из рук в руки...
Я научилась стрелять из винтовки, из нагана, потом даже из автомата. Мы высыпали порох из снарядных гильз, обезвреживали мины, найденные в канавах.
В это время я уже выполняла поручения отца.
Через несколько месяцев мне стали доверять важные задания. По болотам я провожала до линии фронта беженцев — женщин и детей, а потом отец переправлял их на Большую землю.
Весной 1942 года отец послал меня на разведку в деревню Сельково, куда еще не пришли гитлеровцы. Но разведать я ничего не успела. Нагрянули фашисты. Я осталась один, без родных, в соседней деревне. Наутро всех молодых стали грузить на транспорт, чтобы везти в Германию. Схватили и меня.
Мой первый побег из фашистской неволи относится к этому времени. Лучше умереть, чем расстаться с родиной. Я ненавидела фашистов, всеми силами души рвалась на свободу, чтобы мстить им за горе, которое видела вокруг себя и которое носила в душе.
Я дала себе слово бежать, бежать во что бы то ни стало, что и осуществила в городе Борисове Минской области. Вот как это произошло.
Во время остановки транспорта пленников загнали в захламленное помещение железнодорожного дело — в двух шагах от станции. Надолго ли? Никто ничего не зная.
Не дав никакой передышки, нас погнали чистить железнодорожный путь, Вид у меня был страшный: еле жива от голода... Настолько больной я выглядела, что немцы не послали меня на работу. Двери депо захлопнулись. Слышала, как полицай гремел замком. Осталась одна в огромной, как сарай, мастерской. Времени терять не стала. Особого труда пролезть под воротами мне не составляло, так худа и тонка была я тогда. И замок и засов остались целы.
Озираясь, я наугад пробиралась мимо аккуратненьких домиков, маленьких, одинаково коричневых с желтыми углами. Зайти? В который же?
Штакетник, высокие глухие заборы. Что за люди там остались? Помогут ли? Побег из депо еще не означал свободы, я понимала это.
Вот водоразборная колонка. Нажала ручку, вода полилась сквозь пальцы, я пила ее, захлебываясь. Забыла осторожность — так хотелось пить, а закрыла кран — увидела в огороде женщину. Подошла к ней ближе. Молодая. Стоит спокойно. Почему-то не опасаясь ее, заговорила, попросила картошки, подставила свой обгоревший солдатский котелок. Та бросила мне три крупных картофелины, спросила, как зовут, сколько лет. И вдруг — неожиданно: есть небось хочешь?
Тут я насторожилась, отвечать не стала. Как ни в чем не бывало отошла от женщины. Слышу, зовет:
— Иди, покормлю...
Во время еды приглядывалась, словно задачу решала. Наконец, прикинув что-то, произнесла:
— Пойдешь ко мне в няньки? -
Маруся — так звали женщину — оказалась женой русского полицая. Я таскала им воду, чистила картошку, прибирала в доме, нянчила ребенка, лишь бы получить справку, что я — член их семьи. Ее обещала мне Маруся в первый же день знакомства.
Справка, мечтала я, поможет мне довести побег до конца. Кроме нее, никаких других документов у меня теперь не могло быть.
И хозяйка сдержала слово. Мало того, познакомила с актрисой, возлюбленной немецкого офицера, отпустила работать к ней. Я не знаю, какие соображения руководили ею, но обе хозяйки здорово помогли мне. Вторая устроила курьером на электростанцию. Теперь у меня был ночной пропуск.
Актриса считала меня простушкой, дурочкой, вполне безвредным человеком... Она любила подчеркнуть это, и немцы, жившие в ее доме, перестали меня опасаться. Я стала таскать у них папиросы, чтобы потом передавать русским военнопленным, работавшим по соседству с электростанцией — на спичечной фабрике. На фабричный двор пролезала через дыру в заборе.
Мне приходилось стирать белье актрисиному «папочке», как она звала своего возлюбленного, потом другим немцам. Все эти занятия имели для меня особый смысл...
| 
