|
Прошла неделя, две, три... Нет вестей ни от мужа, ни от сына. Места я себе не нахожу. В голову лезут черные мысли. Но стерпела, решилась пойти сама разузнать, что с отрядом. И Витя, понятно, со мной: не одному же ему оставаться?
Мы обогнули Лихвин, зашли в деревню, где жила свекровь. Недаром меня грызла тоска. Свекровь рассказала: взяли моего мужа, взяли сына.
— Шура, — говорит свекровь, — зашел в Песковатское, в наш старый дом, лег там на печку. Ночью пришли немцы, двенадцать солдат. Он бросил в них гранату. Граната не разорвалась. Его схватили, повели. На улице старуха спрашивает: «Как же ты попался?» А он ей: «Я с предателями песковатскими разговаривать не хочу!»
Выдали его, проклятые. Верно, те самые гады, что против меня камень за пазухой держали, отомстили мне.
Темным темно стало у меня на душе. Чувствую: не видеть мне больше радостного моего сына. Свекровь говорит:
—Уходи отсюда. О Шуре все знают. Заберут они тебя.
Но я устала, и тяжко мне было очень. Осталась ночевать.
А утром пришел в избу староста и говорит с ухмылкой:
— Пойдем, Чекалина, сына выручать.
Я разом поняла, какая это выручка, да ничего не поделаешь, пришлось послушаться. Повел он меня в штаб, и Витя за нами следом побежал с собакой. Она за нами с самого Токарева увязалась.
Вошла я в штаб. Сидит там Шутенков из Лихвина, предатель.
— Хоть одна коммунистка лихвинская попалась. А то все скрылись.
Я ему отвечаю:
— Нет, мы, коммунистки, не скрываемся, мы дело делаем.
Он брови сдвинул.
— Ишь ты какая. Тебе, верно, неизвестен наш закон: всех коммунистов истреблять...
— Зато, — говорю, — тебе фашистский закон хорошо известен. Давно ли это фашистский закон твоим законом - стал?
Тут вмешался староста.
— Дело, — говорит, — ясное. Сын у нее — партизан. Муж — партизан. И сама раз не ушла никуда, значит тоже где-нибудь партизанит. Что с ней канителиться!
Тут заговорили они между собой о расстрелянных партизанах. Шутенков советует старосте:
— Коли не брезгуете, снимите с них валенки, разденьте и заройте их в землю, как собак.
У меня от злости дух захватило. Вижу, стоит на столе тяжелая чернильница. «Схвачу, — думаю, — да ахну этого подлеца, чтобы сдох, проклятый пес, тут же на месте». Рука так и тянется сама к чернильнице, и нет у меня никакого страха — легкость такая. Тут вспомнила и про Витьку.
— Ладно, — кричу, — убивайте меня! Истребляйте всех до корня. Мужа моего вы убили, любимого сына убили. Убивайте же и младшего сына, казните меня вместе с ним! Я сама вам его приведу!
Должно быть, отчаянно я говорила. Большая сила во мне в те минуты была. Поверили. Староста кивнул головой.
— Ладно, веди сына.
Не поняли они, гады, что не сдамся, не лягу костьми, пока ни не отомщу за их подлость. Не знали они большевистской души. Вышла из штаба. Вижу, Витя стоит, понурый.
— Тикаем, сын.
И мы с ним за машины, за дома, да все дальше... Смешались с людьми — тут как раз немецкая пехота проходила, — выбрались кое-как из деревни. Увела я от лютой смерти моего младшего сына.
А о старшем, о Шуре моем, рассказали мне в соседнем селе. Слух о его смерти шел впереди меня. Шепотом сообщали об этом люди друг другу и удивлялись великой силе, что таилась в шестнадцатилетнем мальчике.
...Привели Шуру на допрос. Стал выспрашивать его немецкий комендант, начал грубо ругать большевиков и партизан. Не стерпел Шура. Схватил он чернильницу со стола и двинул ею в переносицу коменданту. И приговорили моего сына к страшной, казни.
Как сказали мне об этом, сжалось у меня сердце. «Так, — думаю, — Шурочка. Сделал ты то, что мамка твоя собиралась сделать. Точно сговорились мы с тобой. Так их, Шурочка!»
И хоть не была я с ним в последние его минутки, но я их вместе с ним сотни раз пережила, потому что он сын мой и потому что я сама сквозь все это прошла — сквозь эту злобу к негодяям, и гордость, и отчаянное бесстрашие.
Знаю, как брел он, больной, в родное село Песковатское, как лежал там ночью один в доме на печке, где отец с матерью ему сказки рассказывали. Помнится, любил он слушать про путешественников, которые открывали новые страны, про победителей, про людей, которые не умеют сдаваться. Он не сдался.
Когда он шел на казнь, фашистские сволочи штыками кололи ему ноги — полные валенки крови были у моего Шуры. Но он шел твердо: он решил умереть хорошо.
Люди видели, как он, смеясь, глядел в лицо своим палачам. Они велели ему написать на фанерной дощечке: «Такой конец ждет всех партизан». А он взял карандаш и написал крупными буквами во всю фанеру: «Сотрем с лица земли фашистскую гадину!» — и бросил дощечку в народ.
Они хотели повесить ему на спину винтовку: партизан должен качаться в петле во всем своем вооружении. Он выхватил эту винтовку и ударил прикладом немецкого солдата. Говорят, сломал ему ребро. Ударил и крикнул:
— Что вы мне ржавую винтовку даете! Мы не с такими воюем!
А когда его подвели к виселице, он звонким голосом воскликнул:
— Эх, гады! Всех нас не перевешаете! Нас много!
Тут они накинули ему на шею петлю.
Тогда Шура запел «Интернационал». Петля была у него на шее, а он пел. Пел про последний, решительный свой смертный бой.
— Отбрось табурет, — приказали ему палачи.
Шура отказался. Он ни в чем не хотел им помогать.
Только трусы ускоряют свою гибель. Немец выбил из-под его ног табуретку.
Повисая в петле, Шура что есть силы ударил гада ногой. Так и умер, сопротивляясь.
...Я брела с Витей из деревни в деревню, точно меня оглушили. Ничего я не, слышала, кроме боли. Такая тьма была вокруг, столько ужасов встречалось нам на пути, столько расстрелянных, сожженных, повешенных немцами людей.
Шурина мука смотрела на меня отовсюду. Я шла, перевязывала раненых и все отдавала им: Шурину рубашку — для него приготовила, кружку свою, все вещи. Не моя сила меня вела, заставляла прятаться, обходить опасные места. Раненый лейтенант указал нам, как перейти линию фронта. Выбрались мы с Витей из немецкого ада. Увидела наших — отогрелось сердце. В первый раз за все время мне стало легче. Мы остались в части. Я просила, чтобы взяли меня на службу в армию, хотя бы санитаркой. Рассказала комиссару о сыне и муже. Он согласился. И начала работать.
Когда освободили наш район, пришло мне письмо от мужа, — ему удалось убежать от немцев. Муж писал, что Шурино тело нашли возле виселицы в снегу. Наверно, перервалась веревка. Обмыли его, одели и похоронили на площади.
Эта площадь теперь называется площадью имени Александра Чекалина. И Песковатское тоже теперь село имени Шуры Чекалина, моего сына.
| 
