|
 Родился мой Шура 17 марта 1925 года в селе Песковатском Череповецкого района. Теперь ему исполнилось бы семнадцать лет.
Ничего, кроме радости, я от него не видела. Был он спокойный, здоровенький ребенок. Я не замечала, как он вырастал.
Игрушек я Шуре покупала много — ничего для него не жалела, у меня самой детство было тяжелое: я рано осталась сиротой с младшим братишкой да сестренкой. Пришлось работать на заводе. Платили копейки, и ходила я после работы по миру с протянутой рукой. Горькое было детство. Одни обиды и попреки. Вот и хотелось мне, чтобы мой Шура рос счастливым. Говорили много раз соседи: «Балуешь ты ребят, Самуиловна». Верно, баловала, как могла. Но от моего баловства они только лучше становились.
Шура был пытливый мальчик. Сломает игрушку и смотрит, что у нее внутри. Очень его занимало, почему кошка мотает головой, отчего у зайца лапки подымаются. Техникой, мастерством он рано начал интересоваться. В шесть лёт у него молоток в нож из рук не выходили: лодочки вырезал, ружья, собаке будку построил.
Собак он очень любил, собак и лошадей. Четырехлетним малышом плачет, бывало, чтобы его на лошадь верхом посадили. А собак у нас в доме всегда держали хороших: муж, Павел Николаевич, — страстный охотник, а охота в наших лесах замечательная.
И Шура, чуть подрос, стал с отцом ходить в лес. Сначала смотрел только, а там, глядишь, птицу принесет, а то и зайца. Стрелять он научился с малых лет — сначала баловался с самострелом, потом к отцовскому дробовику привык. Мы ему не мешали. Я ему ни в чем поперек не становилась.
Да он и не озорничал никогда так, как другие ребята. Бедовый, горячий, а дурного слова никому не скажет. Всем помогал, и всякое дело у него спорилось. Прямо, даже удивительно. Примус ли испортится, кастрюля прохудится — Шура все сейчас же починит. Соседи и товарищи к нему за помощью обращались. Но это ему не очень нравилось: он точно стыдился перед ними этих своих хозяйственных занятий.
Все делал сам. Уедешь на несколько дней в командировку; отец тоже куда-нибудь выедет. Шура дома один, обед себе состряпает, корову подоит. Не любил других ни о чем просить. «Сам, — говорит, — сумею».
К технике у него было большое тяготение, все придумывал, строил.
«Конструкторы» я ему покупала, но они скоро перестали его интересовать: он любил самостоятельно до всего доходить. Когда купила ему фотоаппарат, сам сделал увеличитель. Кинопередвижку собрал. Очень долго над ней сидел. Я ему из Москвы даже отдельные части привозила. Если электричество погаснет, у нас в доме все равно светло: Шура динамки сам делал.
И когда займется одной работой, весь в нее уйдет, серьезный ходит, насупленный, ни о чем другом не может думать. Всякое дело обязательно доводил до конца. Твердый был. Мы уже знали: Шура сказал — значит, так и будет: от своего он слова не отступится, герой наш.
Мы его в семье героем звали, шутя, конечно. Уж очень быстро он вверх тянулся, высокий, стройный, широкоплечий. Скажут, бывало: «Какой у тебя, Чекалина, сын-герой растет». Улыбнешься: «Ну, что там...», а про себя подумаешь: «И верно». Гордилась я сыном.
Учился он отлично. Все на лету хватал — такая у него была память. Учителя удивлялись. Точно отпечатывался у него в мозгу урок. Раз прослушает — и все. Дома он только читал, помогал учиться товарищам.
Вот сейчас подошли весенние дни, и у меня сердце сжимается, все вспоминаю. В это время у нас в доме всегда гомон стоял. Набьются к Шуре в комнату ребята, а он их учит. Все покажет, все растолкует, как взрослый, и не успокоится до тех пор, пока не почувствует, что товарищ выдержит экзамен. Вовку Кузнецова он, Шура мой, три года перетаскивал из класса в класс.
Уважали его ребята. У нас в доме всегда целый отряд собирался, сначала малышей, потом подростков. Соседи смеялись: «У тебя, Чекалина, детплощадка. И не надоест тебе? Ведь шум от них, сор». Ну и что ж сор? Сор убрать можно. У меня, глядя на них, душа радовалась. А Шура среди них вожак.
Случалось, и они мне помогали. Вернешься, иной раз под вечер с работы, ничего в доме не сделано: воды нет, печка не топлена. Шура взглянет на меня, скажет: «Ты, мама, не беспокойся. Сейчас все будет готово». И начнет командовать: одного по воду пошлет, других — дрова пилить, сам за работу возьмется. Не успеешь оглянуться — все дела сделаны, все в порядке.
Шура очень младших ребят любил, Витькиных сверстников. Подшучивает над ними, поддразнивает, а сам во всем помогает. С Витей — младшим братом — они душа в душу жили. Комната у них у двоих была отдельная. Постельки их там стояли. Шурины инструменты, книжная полка.
Шура читал очень много технических книг — по радиотехнике, по механике, выписывал журналы. Из литературы увлекался Толстым, Горьким, Фурмановым. Любил «Трех мушкетеров» Дюма. Эти книги я сама ему докупала. Я три класса сельской школы только и кончила, всю жизнь хотелось мне больше знать, и училась я самоучкой, урывками, как могла. Бывало, просят ребята денег на кино. Отец иной раз разворчится: «Больно много на них тратишь». А я ему говорю: «Мы с тобой неученые, так пусть хоть дети больше видят, больше знают. Не надо на них жалеть».
Крепко запомнились Шуре «Чапаев», «Александр Невский», «Суворов». Виктора дразнит: «Что у тебя за имя такое: Витька, Витюшка. Вот Александр — другое дело. Александр Невский, Александр Суворов. Это имя!»
Шутя, конечно, говорил. Но, думается, он и в самом деле гордился, что вот и его зовут Александр. Была в нем гордость. Хорошая, настоящая, внутри себя.
Из сверстников дружил он с Андреем Изотовым. Жил Андрюша в деревне Зеленый Лужок, но часто гостил у нас в Песковатском, а позже в Лихвине — мы туда переехали. Летом они с Шурой часто далеко уходили гулять: в лес по ягоды, к отцу на пасеку, на рыбалку. Рыбалку Шура любил не меньше охоты. Рыбачили удочками, сетью, а весной Шура щук из ружья бил. Меткий был стрелок.
В жаркое время ребята спали на чердаке в сарае. Заберутся туда и все о чем-то спорят, смеются, песни поют. Шура — тот больше слушал, а Витька у нас музыкант, он и на гармони и на балалайке.
Шура с Андреем там, на чердаке, обо всем толковали, книги читали вместе. Шура из книг часто делал выписки. Все эти бумаги его теперь пропали и книги тоже. Все уничтожили проклятые немцы. Сына убили и все, что после него осталось, точно хотели стереть. Да не удалось это им!
Конечно, Шура мне сын. Матери всякий сын дорог. Но ведь мне совсем посторонние люди — учителя, соседи — говорили: «Шура у тебя — талант». Жадность у него к жизни большая была, пристальный ум, смелость. Настоящий бы вырос из него человек.
Началась война, и не было у Шуры другой мысли, как пойти немцев бить. Говорит мне: «Война, мама, тяжелая будет. Ничего. Пойдем с папкой воевать».
|
