|
3 апреля 1943 года поздно вечером меня, Женю, Ирину и Викторию вместе с группой других узников привезли на станцию Освенцим, высадили из вагонов, построили, повели. Множество ярких огней, вышки часовых и, конечно, ряды колючей проволоки — таким предстал перед нами Освенцим, а офицер-эсэсовец нашел еще нужным заверить вновь прибывших, что это не курорт... Над лагерем стоял удушливый смрад, пахло паленым, нечистотами. — Нужно работать и не надеяться выйти отсюда, — продолжал офицер. — Выход только там!— и он показал на трубу крематория.
Нас повели потом в «баню», отобрали все вещи, остригли большими ножницами волосы и стали подталкивать к ледяному душу. Кто-то инстинктивно отпрянул от жалящих холодных струй, но на жертву сразу же обрушились резиновые дубинки. Всё в этот вечер воспринималось обострение, но отрывочно, одна картина как бы стирала предыдущую, запомнилось только, что всё время было холодно и страшно.
Первое впечатление от лагеря угнетает не просто потому, что оно первое. Привычность и повторяемость наказания, издевательств не могут облегчить их восприятие ни на второй, ни на десятый, ни на сотый день. Первое знакомство с лагерем особенно страшно из-за чувства подавленности, которое появляется у узника из-за кажущейся невозможности сопротивления. А это страшнее, чем ледяной душ. Но проходит время, и люди, внутренне готовые к борьбе, отыскивают возможности действовать, встречаться с товарищами, у которых уже есть опыт таких действий. И вот тогда человек может и должен выпрямиться.
А пока нас регистрировали, фотографировали. Потом моя левая рука оказалась в тисках, и на коже появились синие цифры порядкового номера. Операция накалывания проводится почти мгновенно и не слишком болезненна, но ее оскорбительность можно перенести, только если собрать в кулак все внутренние силы, а не проглатывать молча слезы. У многих слез было больше, чем сил. Люди всё-таки не каменные. Но мои подруги, московские комсомолки, держались гордо, и их глазами как будто бы смотрела бессмертная Зоя.
Итак, я должна была забыть фамилию, забыть имя, которое дали мне отец и мать. Его заменял пятизначный номер 39955. И если имя нужно было забыть, то номер требовалось выучить по-немецки, Я помню, как не сразу отозвалась на свой номер молодая польская женщина Дануся Витковска. Ее тут же зверски взбили. Поместили нас в карантинном бараке, Он был каменный, большой. Специально, наверное, позаботились, чтобы даже свет дневной лимитировать: на огромное помещение приходилось только два окна. Но дышать людям всё-таки надо. Для доступа воздуха между стеной и потолком была оставлена щель высотой в два кирпича, поэтому на верхних нарах гулял ветер, сыпал снег. Спали шесть-семь человек на нарах, рассчитанных на четверых. Под голову подкладывали деревянные туфли-колодки и тесно прижимались друг к другу, потому что замерзшим и промокшим негде было посушить одежду. Если кто-то ночью поворачивался, его движение, как команду, повторяли остальные, спавшие на этих нарах.
В первые же дни заболела тифом Ирина Харина. Тиф свалил и меня. Таяла на глазах Женя. И вот в этот критический момент мы почувствовали, что нас окружает не только ненависть и бесчеловечность. В лагере стало известно, что прибыли четыре москвички-парашютистки. Женщины разных национальностей из группы движения Сопротивления решили помочь нам.
Мы увидели тогда немецкую коммунистку Герту Шнейдер, которая находилась в лагерях уже больше десяти лет. Эта седая женщина поражала своей необыкновенной энергией и деловитостью. Она выглядела не узницей, а напоминала всем своим обликом, как это ни покажется странным, очень занятого делами руководителя, которому некогда сказать лишнее слово, но есть время, чтобы вмешиваться во всё важное. И, конечно, никакого уныния, никакой расслабленности. Герта и была одной из руководительниц лагерного Сопротивления.
Француженка Мари-Клод Вайян Кутюрье, высокая красивая женщина, говорила немножко по-русски. Она знала о нашей стране очень много и продолжала расспрашивать Ирину, Женю, меня. Навсегда запомню я героиню Освенцима, тоненькую французскую девушку Даниэль Казанова. Горжусь, что мой портрет помещен сейчас там же, где и портрет погибшей Даниэль, — на стенах Освенцима.
Имена Герты, Мари-Клод, Даниэль, чешек Власты Клавдивовой и Власты Бееровой, югославской партизанки Юленьки Буч — это дорогие, родные имена. Гитлеровцы не смогли стереть их, заменив пятизначными номерами, как не смогли обесцветить человеческие характеры единообразием жестоких порядков. Группа Сопротивления спасла нас, четырех москвичек, устроив санитарками в ревир. Бараки для больных в Освенциме нельзя было, конечно, назвать больницей. Лекарств там не давали никому, смерть косила людей. Трупы около барака укладывали штабелями. Гитлеровские врачи Мендель и Родэ часто проводили в ревире «селекцию». За этим словом стояло страшное. Больных выстраивали голыми и отбирали са¬мых слабых для крематория... Мы прятали измученных людей под легонькими матрацами-сенниками на верхних нарах. Конечно, рисковали при этом сами.
Но самым важным было достать медикаменты, ведь в лагере свирепствовала эпидемия тифа, дизентерии. Около броткамеры был ров с дренажной трубой, выходившей на территорию мужского лагеря. Через эту трубу мужчины, получав¬шие посылки или имевшие связь с городом, передавали нам медикаменты. И Женя Сарычева, и я ходили к этой трубе. Нужно было выждать момент, когда отвернется часовой на соседней вышке, и тогда стремительно скатываться в ров.
Передача лекарств преследовалась. Однажды меня проследила старая эсэсовка Дрекслер, ходившая всегда по лагерю с собакой. Обыскала. Ничего не найдя, принялась бить по лицу, по голове, а я не могла убежать и должна была стоять на цыпочках, потому что в деревянных туфлях спрятала камфару. Я донесла эти ампулы и передала их врачу узнице Ольге Никитичне Клименко — для детского барака.
Да, целый барак в Освенциме был детским. Там медленно умирали дети всех возрастов — от грудных до подростков. Старшие нянчились с младенцами. Пятилетние смотрели взрослым взглядом и ни на что не жаловались. Они, казалось, перестали быть детьми, но как же всё-таки радовались маленькие узники, когда каким-нибудь чудом нам удавалось достать для них игрушку. А взрослых, принесших игрушку, наказывали так же, как и передавших в детский барак немного маргарина, — ставили коленями на камни и заставляли держать в поднятых руках по кирпичу. В детском бараке было особенно много ребятишек из семей советских партизан. Грудные дети оказывались здесь, когда их разлучали с матерями. В бараке находилось несколько пар близнецов, и над ними гитлеровские врачи проводили чудовищные опыты. Взрослые тоже становились подопытным материалом для преступников. Людей заражали инфекционными болезнями, делали пересадки органов, экспериментировали над беременными женщинами.
Но время шло. От мужчин, у которых был радиоприемник, мы узнавали о поражениях гитлеровцев. Группа Сопротивления немедленно после каждого такого сообщения готовила листовки. Писала их и я измененным почерком. И вот пришел день освобождения. Одинаковыми человеческими слезами счастья плакали все — француженки, югославки, русские, польки, когда увидели танки с красными звездами.
Минуло еще много лет. Мы часто встречаемся с Женей Сарычевой. Она окончила институт, живет сейчас в Вильнюсе. А я стала торговым работником в родном Ленинграде. У нас с Женей подрастают дети. Мы не можем допустить мысли, что они узнают войну. Мы слишком хорошо помним детский барак в Освенциме. Дети должны быть спасены от войны.
|
