|
В 1941 году я жила у дяди в Москве, училась в педагогическом училище. Когда началась война, мы с Юрием, двоюродным братом, пришли в военкомат. На лестницах толпилось множество молодежи, нужно было долго ждать очереди. Конечно, военком сразу же спросил про год рождения. Мне было семнадцать. Я этим гордилась, считала себя взрослой. Но семнадцать — не восемнадцать, и военком сразу прекратил разговор.
Наркомат финансов, где работал дядя, эвакуировали в Казань. Я ехать решительно отказалась. Дядя понимал меня и Юрия, который тоже но хотел уезжать в тыл. Только перед самым отправлением эшелона дядя посмотрел на нас с Юрием и тихо сказал:
— Вы всё-таки очень молоды...
Это было 16 июля. Вскоре мы с братом решили, что должны работать, если нельзя сразу на фронт. Устроились на завод «Каучук». Я была учеником механика по контрольно-измерительным приборам. Кроме того, занималась на курсах сандружинниц, ходила в госпитали.
На заводё работала только два месяца, потому что предприятие решили эвакуировать, а я, как и многие сверстники, считала невозможным покинуть Москву, которая становилась фронтовым городом. В госпитале нас перевели к этому времени на казарменное положение. День мы проводили в палатах, ночью спешили на вокзал, куда одна за другой приходили «летучки» с ранеными
В госпитале я очень подружилась с Женей Сарычевой. Вместе с ней мы были потом в подпольной разведывательной группе, вместе ждали смерти в гитлеровской тюрьме, вместе попали в Освенцим. Весь госпиталь знал Женю. Из палат то и дело слышалось:
— Позовите Женю с ямочками!
У Жени, и правда, были две милые ямочки на щеках. Добрая, ласковая, она как-то очень быстро располагала к себе. Пришел декабрь 1941 года, враг откатился от Москвы. Раненые, которых доставляли в эти дни, даже письма домой писали охотное, и казалось, что выздоравливают они быстрее, чем предполагала медицина. Мы с Женей Сарычевой не раз выстаивали очереди в военкомате, просили отправить на фронт сандружинницами, но в лучшем случае слышали ответ: «Кончайте сначала курсы медсестер!»
На фронт посылали не только через военкомат, можно было пойти и в райком комсомола. Инструктор райкома направил нас в горком, объяснив, что там отбирают комсомольцев для выполнения спецзаданий. Мы не рискнули спросить, что такое «спецзадание», понимающе кивнули головой я сразу отправились в Московский городской комитет комсомола. На комиссию там вызывали по одному человеку, надо было долго ждать. В коридоре оказалось много моих ровесниц, молчаливых не по-девичьи. И вот я перед комиссией. Двое строгих военных пристально смотрят на меня, рядом с ними — комсомольские руководители. Хладнокровна ли я? Есть ли у мена смекалка? Осмотрительность? Ну, как ответить на все эти вопросы? Буду очень стараться, буду развивать в себе все эти замечательные качества... Прыгала ли с парашютом? Нет... Военный сразу помечает что-то на листке. Наверное, всё пропало. И немецкого языка я почти не знаю!
Но разговор продолжается. Мы можем оказаться в руках противника. Будут допросы. Пытки. Выдержим ли? И мне, и Жене Сарычевой велено подумать до следующего дня. Вечером мы бродим по Гоголевскому бульвару. Молчим. Решение принято окончательное, и мы думаем совсем о другом. Весело хрустит снег. Гоголевский бульвар меньше, чем другие улицы, напоминает о войне. Здесь красивые деревья в инее и ни надолб, ни ежей из рельсов...
И вот занятия в специальной школе начались. Как раз тогда все услышали о Зое Космодемьянской. Ее портрет был напечатан в газетах. Сразу запомнились Зоины глаза, в которых, казалось, было больше нежности, чем мужества. Гордо стало звучать ее простое имя. В самолетах, идущих на боевые развороты, в танках, вздрагивающих от выстрелов, говорили: «За Зою!» Кому не хотелось тогда быть достойным героини?
Вся школа рвалась на задания, но командование не спешило, подготовка велась тщательно. Пока от нас требовали не героизма, а старательности. Больше всего пришлось потрудиться, чтобы запомнить знаки различия всех родов войск фашистской Германии. Тогда я впервые всмотрелась в символический белый череп на темном фоне — знак частей СС. Сколько раз я видела потом это клеймо уже не на учебном плакате, а на пилотках живых эсэсовцев — улыбавшихся, зло щурившихся, подымавших плеть! Как много все-таки заурядной пошлости в «гробовой» романтике фашизма! Нацизм не случайно принял в свой арсенал исконно обывательские качества — от политической ограниченности, верноподданничества, ненависти к свободному разуму, зоологической жестокости до хвастливости и дурного вкуса...
Впрочем, в те дни было не до обобщений. Программа обучения становилась всё насыщеннее, педагоги — требовательнее.
Нам пришлось говорить с одним из участников группы, которую посылали под Петрищево, — Французовым. Он помог нам представить Зою, как живую, увидить пасмурный зимний день, околицу занятого врагом обычного русского села. Космодемьянская вызвалась выполнить задание одна, чтобы не подвергать риску товарищей. С этим решением не сразу согласились, но девушка добилась своего. Не существует единиц для измерения душевной энергии человека, но если б были возможны здесь какие-то соизмерения, всё равно нельзя было бы подсчитать, сколько сил прибавил каждому советскому солдату подвиг Зои.
|
