|
 Вспоминается жаркий июльский день 1943 года. Лагерь 4Б для советских военнопленных. У пожарного водоема чем-то заняты, пять человек. Время от времени они перебрасываются короткими фразами. Часовые на вышках наблюдают за ними, но ничего предосудительного в их поведении не замечают. В эти минуты организационно оформляется подпольная коммунистическая организация лагеря. Товарищи избирают меня секретарем.
...Попал я в этот лагерь из другого, тоже находившегося на немецкой земле. Там провели мы 7 ноября 1942 года дружную демонстрацию в ознаменование 25-летия Октября. Около шестисот военнопленных по условному сигналу быстро вышли из бараков, вытянулись в колонну и прошли под носом у обалдевших часовых. В петлицах моей офицерской шинели снова алели три «шпалы» военврача I ранга, — друзья изготовили их по моей просьбе. За такую дерзость меня с особой жестокостью избили, заковали в кандалы и бросили в карцер. Может, и повесили бы, но сами побаивались, как бы гестапо не раздуло историю с демонстрацией. Шутка сказать: большевистская вылазка в лагере военнопленных...
Месяц в одиночном карцере. Рацион известный — раз в сутки черпак баланды. Но невидимые друзья бросают в окошко то ломтик хлеба, то завернутую в бумажку щепотку табаку. В баланде иногда оказывается кусочек мяса, а на дне посудины записка: «Держись, друг!» Каждую ночь, рискуя жизнью, в камеру проникали двое неизвестных мне военнопленных и до утра снимали с моих рук и ног кандалы. Какие бесстрашные, самоотверженные люди! И какой трогательной, спустя два десятка лет, была наша встреча в Москве. Ничего не забылось. Вечный огонь история нашей памяти.
...Из карцера меня отправили в Мюльберг, в лагерь 4Б. Туда уже дошли сообщения о нашей демонстрации. Я встретил теплые сочувственные взгляды незнакомых людей. Форма моя была изрядно потрепана, изодрана, а всё же это был мундир советского офицера.
Иной раз услышишь разговор молоденьких курсантов в ладно пригнанных военных костюмах.
— Пожалуй, от слов «честь мундира» веет чем-то старинным, — скажет один.
— Еще бы, — поддакнет другой. — Да и сам мундир зависит больше всего от мастерства портного. Ему-то и честь...
Если бы вы знали, юные друзья, как мне в те страшные дни был дорог мой весьма далекий от великолепия мундир. И честь его была реально ощутимым понятием.
...В бане, к моему великому огорчению, форму заменили каким-то тряпьем.
Но вскоре отозвал меня в сторонку врач Федор Матвеевич Величко.
— Нашли, сохранили, привели в полный порядок, — загадочно сказал он. — Сегодня можете получить.
— О чем это?
— Как о чем? О вашей форме.
Мне так и не назвали людей, которые провели всю операцию.
— Не в этом дело, — скромно сказал Величко. — Важно, что все «шпалы» на своих местах.
И я снова надел форму советского офицера. А назавтра был вызван к начальству. Толстый, с лоснящейся физиономией фашист разглядывал меня с явным интересом.
— Ты не есть врач, — изрек наконец гитлеровец. — Ты — большевистский агитатор. Тебя надо повесить.
— Нет, я врач. Проверьте...
— А мы и проверим, — весело сказал фашист. — Мы сперва проверим, а уж потом тебя повесим.
Мне поручили вскрыть гнойный очаг на бедре одного из военнопленных, а затем произвести ампутацию трех гангренозных пальцев. Помогал военфельдшер Александр Васильевич Котомкин. На этот раз не только судьба больных, но и жизнь хирурга зависела от этих операций. «Комиссия», состоявшая из немецкого врача, фельдфебеля и представителя гестапо, внимательно следила за всем происходящим. А я испытывал радость от того, что снова держал в руках скальпель, пинцет и другие инструменты.
Операции были проведены успешно. Я стал работать врачом, лечил военнопленных.
Партийное бюро действует
Нет нужды подробно рассказывать об условиях лагерного существования, обстановке постоянной слежки за нами, изощренного шпионажа. Это известно. Но несмотря на такие условия, через несколько месяцев после создания подпольной парторганизации у нас уже были свои люди не только во всех бараках, но и в лагерной канцелярии, комендатуре и полиции — уборщики, писари, переводчики. Мы знали обо всем, что делается в лагере, даже о планах фашистов. Это позволяло нам своевременно принимать необходимые меры.
Коммунисты внушали своим товарищам, что даже в самых трудных условиях советские люди обязаны продолжать борьбу с врагом, оставаться верными сынами Родины. И борьба продолжалась!
Необходимо было обеспечить приток сведений о событиях на фронтах. В нашей агитации следовало оперировать свежими фактами, а их у нас почти не было. Бюро наметило различные пути получения нужной информации.
...В одном из бараков появился молодой парень Сергей Савин, который под влиянием всего пережитого, видимо, «тронулся». Он часто заговаривался, то плакал, то истерически смеялся. Увидит гитлеровского офицера или солдата и спешит оказать ему какую-нибудь услугу.
Однажды кто-то из гитлеровцев сказал старшему барака:
— Нам нужен уборщик помещений, в которых живут офицеры. Пришли-ка нам этого чудака. Он, кажется, исполнительный, старается.
И Савин старался. В офицерских комнатах всё сверкало чистотой. Он мог на глазах у хозяев подолгу «драить» пол, вытирать несуществующую пыль, мыть и чистить. Гитлеровцы при нем не стеснялись вести беседы на политические темы, слушали радио.
И вот в бараки военнопленных стали поступать переписанные печатными буквами сводки Совинформбюро. Их читали с жадностью и волнением, со слезами радости на глазах. Люди ожили, повеселели.
Гитлеровцы заметили перемены в нашем настроении, они видели, что мы знакомы с положением на фронтах. Но обнаружить пути, по которым идет информация, не могли.
Кто мог знать о моем недавнем разговоре с Савиным? Он ответил тогда коротко:
— Я — коммунист. Задание партии выполню. Энергичный, сообразительный юноша разработал план, одобренный партийным бюро. План этот блестяще удался.
Савин — радист по специальности — в совершенстве знал немецкий язык. Убирая в комнатах гитлеровских офицеров, он вместе с ними слушал сообщения германского командования, а в отсутствие хозяев принимал сводки Совияформбюро, запоминал их и у себя в бараке записывал.
| 
