|
Однажды к проволочному ограждению подбежали девочка и мальчик лет двенадцати, перебросили нам коробку с табаком. Мальчика тут же схватили солдаты и отвели в комендатуру лагеря.
В начале октября всех моряков перевезли под усиленной охраной в баварскую крепость Вильсбург, старинное сооружение XVI века, опоясанное глубоким рвом. Условия были здесь еще жестче, чем в лагере под Берлином. Помню, как Виктор Свирин, которого посылали в Вайсенбург вместе с другим матросом на двуколке (люди вместо лошади сами подталкивали телегу), приносил товарищам найденную вдоль дороги молодую крапиву. Мы ели с нею обеденную бурду, а гущу оставляли на ужин.
Несмотря на всё, мы отметили в крепости 24-ю годовщину Октябрьской революции. Вечером, в темноте, провели торжественное собрание.
В начале 1942 года умерло от голода несколько наших товарищей, среди них старший механик Коваленко. Незадолго до смерти он говорил: «Услышать бы, какие песни поют у нас...»
Мы демонстративно отказывались от работы. Пошло второе лето войны, в Вильсбурге было тихо, только слышалось, как падают в саду за стеной огромные груши.
В августе 1942 года десятерых моряков во главе с Владимиром Ивановичем Шилиным хотели послать на изготовление ящиков под оружие. Все десятеро ответили отказом. Их поместили в карцер на уменьшенный рацион хлеба, а на другой день меня и пятерых других замполитов заковали в цепи и отправили в Нюрнбергскую тюрьму.
Мы дожидались транспорта в тюремных подвалах под вокзалом. На стенах там были надписи на русском языке: «Прощайте!», «Пусть живет Родина!» Вся стена испещрена фамилиями, адресами советских людей.
В Нюрнбергской тюрьме, той самой, где проводили в 1945 году последние свои часы немецкие военные преступники, я услышал через окно русскую речь. Как дрогнуло сердце! Бросился за табуреткой, вскочил на нее, подтянулся к окну. Вдруг дверь загрохотала, ворвался охранник, что-то крича. Через минуту он привел надзирателя, тот стал размахивать дубинкой у меня перед лицом, потом жестоко избил.
Не успели уйти эти двое, как влетел еще один надзиратель, молотком стал простукивать железные прутья, проверяя, не подпилил ли я их. Меня, голодного, измученного, безоружного, здесь боялись! Я даже рассмеялся, и как-то отлегло от сердца. С тех пор каждый день надзиратель простукивал прутья у моей форточки.
В октябрьскую ночь 1942 года он приказал мне быстро одеваться. Прежде всего подумалось: «Не дожил до конца гитлеровцев...» Одевшись, увидел в коридоре Ивана Зотова с парохода «Волгалес». Сразу почувствовал себя бодрее, радом — товарищ.
Нас перевезли в другую гестаповскую тюрьму, избили, опять бросили по одиночкам. Через несколько дней побои повторились. А потом из тюрьмы вывели всех шестерых замполитов. Кроме нас с Зотовым здесь были А. Антонов, П. Гребенкин, Б. Купрович, Г. Шимчук. Голодные ехали мы потом в поезде в неизвестном направлении. И вот станция Маутхаузен.
Все узники знаменитого концлагеря помнят кровавый путь от вокзала. Прошли его и мы, чтобы увидеть чисто подметенный двор, посипевших от голода и холода арестантов, чтобы услышать запах крематория.
В этот день прибыло больше ста узников разных национальностей. Всех нас разделили и продержали на холоде пять часов. Так начался карантинный срок, самое гибельное испытание. Били палками, заставляли спать на голом полу. За две недели в нашем карантинном бараке погибло больше ста узников. Капо убивал людей ударами дубинки по голове. Мы слышали, как расстреливали людей за лагерем, и видели, как ослабевших от голода ведут в газовую камеру или вешают на передвижных виселицах. Все мы ждали своей очереди...
Запомнилось мне, как чехи, поляки, французы, начав в конце 1942 года получать из дому посылки, говорили: «Что-то фашистов отрезвило. Они почувствовали, что придется отвечать за всё». Так до Маутхаузена дошло дыхание сражений на востоке.
Но Маутхаузен оставался Маутхаузеном и после появления посылок. Мы помним, как эсэсовец, развлекаясь, заставлял узников бегать друг за другом вокруг столба двадцать минут, помним, как нас подняли в три часа ночи и заставили до утра бегать по плацу, ложиться, вставать, опять ложиться.
Во время, отведенное для отдыха, заставляли скрести стеклышками внутреннюю поверхность грубых шкафов. На это уходило два-три часа. Кстати, обломки стекла были для нас на вес золота: нет стекла — жестокое наказание за невыскобленные доски.
В конце июня 1944 года в Маутхаузен привезли 145 пленных советских офицеров. На номерах у некоторых из них были поставлены черные точки. Никого из этих офицеров не водили на работу. «С нами расправятся, но, видно, ждут какой-то последней директивы»,— говорили обладатели номеров с черной точкой. Каждый вечер мы прощались с ними навсегда, ведь смертников уводили в газовые камеры обычно ночью.
Но вот все 145 человек были отправлены на работу. Появилась какая-то надежда. Я особенно сошелся в эти дни с двумя из них: Константином Заварыкиным и своим земляком, ленинградцем Константином Беловым. Я и сейчас помню, что до войны семья Кости жила, как он говорил, на улице Моисеенко, в доме № 12.
Днем 25 сентября все 145 пленных советских офицеров были загнаны во двор крематория, и через два часа над его невысокой трубой показался дым.
В феврале 1945 года, когда нас гнали на работу в ночную смену, мы увидели большую партию узников, которых около душевой поливали из брандспойтов холодной водой. Гитлеровцы растягивали муки людей на несколько часов, отгоняя полузамерзших под теплый душ, а потом снова воли под ледяные струи. Среди погибших в этой партии советских людей был и генерал Карбышев.
Я могу рассказать о порядках в лазарете. Врачи-узники делали талантливые операции, спасая людей, а в это время нацисты убивали лежавших, впрыскивая им в вену пузырек воздуха.
Однажды мы узнали, что фашисты объявили среди больных запись в «группы усиленного питания». Записавшихся поместили в бараки без коек и умертвили голодом.
Как и большинство узников, я работал в каменоломнях. Добывали известняк, который увозили потом по Дунаю. Охранники подступали к людям, получившим посылки, требовали масло и шоколад, а за это обещали выручить из каменоломен и направить в тихую команду: «Всего три солдата, две собаки в охране».
Ослабев от голода, я уже не мог одолеть знаменитую лестницу каменоломен высотою в 186 ступеней. А тех, кто задерживался на лестнице, убивали.
Но товарищи-чехи спасли меня, устроив на работу в кузнице. Вместе с мастером, поляком Феликсом Козловским, мы тайно изготавливали здесь кинжалы для узников. Они и пригодились нам, когда 5 мая 1945 года Маутхаузен оказался в зоне боев. Приближались советские войска и с запада — американская армия. А созданный в лагере подпольный антифашистский комитет давно уже готовил восстание. В подготовке деятельно участвовал советский подпольный комитет, куда входили Иван Кондаков, Валентин Сахаров и Андрей Пирогов.
Когда поблизости от лагеря появилась американская танковая разведка, антифашистский комитет подал сигнал к восстанию. Две с половиной тысячи узников разоружили лагерную охрану, которая готовилась к бегству. Во время боя я был в роте, сформированной и возглавляемой ленинградцем Николаем Андреевичем Буровым.
Запомнилось, как томившиеся в лагере испанские республиканцы захватили грузовик и буквально через несколько минут возвратились с пулеметами.
Весной 1945 года вернулись на родину моряки, но вернулись не все. Из шести замполитов уцелели кроме меня А. Антонов и Б. Купрович. Погибли И. Зотов, П. Гребенкин, Г. Шимчук.
Жена Павла Варфоломеевича Гребенкина получила письмо от товарища мужа: «...Павел долго лежал убитый и похоронил я его так: отдал паек хлеба, чтобы скорей отвезли в крематорий».
Гребенкин погиб 10 апреля 1945 года. Из всех моряков нашего пароходства, застигнутых войной в Германии, погибло больше двадцати человек. Товарищи навсегда запомнят их имена.
Вернувшиеся на родину продолжали работать в Балтийском пароходстве. Петров, Чухин, Фисак, Устинов и многие другие окончили вузы и средние учебные заведения. Кстати, еще в крепости, в фашистском застенке, капитаны Новодворский, Балецкий, Дальк, Богданов обучали молодых товарищей штурманской науке, а такие механики, как Устинов и Шилин, вели занятия по своему делу. И учителя, и ученики не верили тогда, что выживут, но учеба была своеобразным способом поддержать дух. После войны знания «курсантов» из крепости Вильсбург были оценены уже на настоящих квалификационных экзаменах в Ленинграде. Вернувшиеся из плена уверенно отвечали на все вопросы по теории. А практикой стали мирные рейсы по всем морям, рейсы под красным флагом, который наша команда не опустила, оказавшись в самом логове врага.
|
