|
10 июня 1941 года лесовоз, на котором я был первым помощником капитана, вышел из Ленинграда в немецкий порт Любек. Еще в море наше судно встретила немецкая брандвахта. Поднявшиеся на борт фашистские офицеры прочертили курс и предупредили, что нельзя отклоняться от него «даже на два метра». С лоцманом мы вошли в воды реки Траве.
— Красивый город! — сказал я, когда мы миновали Травемюнде.
— О, красиво, красиво!— подхватил лоцман. — Особенно красиво теперь, мы выбросили отсюда евреев, их тут было тридцать процентов!
Потом он сказал, что «на великую Германию уже работает полмира»...
В Любеке мы стали ждать разгрузки, но день за днем проходил в тщетном ожидании. Капитан объяснил, что наш пароход зафрахтован с бессрочной выгрузкой.
Четверо наших моряков выехали по личным делам в Берлин. По возвращении они подверглись обыску. Врач, комсомолец Пасечник, не позволил себя обыскать, и тогда гестаповец в морской форме вызвал нашего капитана С. Н. Ермолаева. Сергей Николаевич долго говорил с Пасечником, прежде чем тот подчинился гитлеровцу.
Утром 22 июня 1941 года на палубу поднялось около полусотни солдат. Они заняли штурманскую рубку, капитанский мостик, по-хозяйски принялись осматривать судно. Тут и там по железной палубе звонко и нагло стучали подкованные сапоги фашистов. Гестаповский офицер объявил, что началась война.
Нас предупредили, что за попытку повредить корабль мы будем немедленно расстреляны. К сожалению, судно и не могло затонуть в мелкой Траве. Да и в более глубоком месте груженный сухим лесом корабль не пошел бы ко дну. Мне только удалось сжечь некоторые документы.
Стоял жаркий солнечный день. Около борта проходили белые яхты. Разодетая публика глазела на наш пароход. Некоторые проводили ладонью по шее и показывали на нас: «Вешать красных!»
А наша команда не спустила красного флага. В глубине гитлеровского райха, уже усеянного концлагерями, уже погубившего тысячи жизней, в тылу у черных армий, обрушившихся в этот день на нашу границу, реяло красное полотнище.
Не было силы, которая заставила бы нас своими руками опустить флаг Родины.
На следующий день к капитану пришли гитлеровцы и потребовали подписать документ, в котором говорилось, что пароход захвачен в открытом море. С. Н. Ермолаев отказался. Тогда фашисты начали угрожать оружием. Сергей Николаевич Ермолаев остался непреклонен.
Вскоре под дулами автоматов нас заставили покинуть судно. Не сговариваясь, все как один, мы обернулись и бросили последний взгляд на корабль, который всегда был для нас частицей родной земли.
Трудно говорить о чувстве, которое испытывали в этот день моряки, оказавшиеся в сотнях километров от своей границы. Так чувствовал бы себя сын, узнавший, что мать находится в беде, и не имеющий возможности броситься ей на помощь.
В тюрьме города Любека один из охранников, поминутно оглядываясь, предложил нам табаку — конечно, не бесплатно.
— Капитализм... — усмехнулся один из моряков. Куда бы мы потом ни попали, везде граждане третьего райха спекулировали из-под полы, что-то выменивали...
Нас водили за город убирать сено для тюремных лошадей. По дороге мы несколько раз встречались с колонной итальянских рабочих. Узнав, что мы русские моряки, итальянцы стали перебрасывать нам табак.
Зато из некоторых домов на нас, людей в советской морской форме, смотрели с торжеством и злорадством. Немки зазывали на угощение нашего конвоира. Вся колонна оставалась под солнцем посреди дороги, вынужденная ждать, пока закончится чаепитие.
Но запомнился и другой штрих. Какой-то заключенный Любекской тюрьмы, немец, долго делал нам загадочные знаки. Он проводил пальцами между носом и губой, зачесывал набок волосы. Потом изображалась сцена удушения. И, наконец, он показывал на нас. Сперва мы решили, что он пророчит нам невеселый конец. Заключенный, видя нашу реакцию, энергично помотал головой, потом опять провел рукой по волосам, как бы делая поперечный начес. Усы, начес — это же Гитлер! А жест в нашу сторону означал, что русские рано или поздно повесят фюрера. Видя, что его поняли, немец радостно закивал.
Однажды команду парохода выстроили и объявили: «Поедете домой. Будете обменены на немецких военнопленных. Завтра отправляетесь в Берлин, а потом на советско-турецкую границу».
В первый момент я побоялся поверить своим ушам и взглянул на товарищей. Переглядывались все, у кого-то показались на глазах слезы. Неужели мы вернемся на родину живыми, увидим детей, жен?
— Кто хочет остаться в Германии? — спросил офицер. — Никто? Ну, что ж, отправитесь домой.
В тот день нам разрешили вернуться на корабль и взять личные вещи. Впрочем, никаких вещей в каютах уже не оказалось...
Вот и ведут нас к вагону. Окна с решетками. Пусть будут решетки, всё равно сейчас начнется дорога домой!
Через окна мы смотрели на мелькавшие в еловых лесах домики с аккуратными черепичными крышами, с острыми башенками. Мы пели «Степь да степь кругом» и, конечно, «Раскинулось море широко». Поздним вечером прибыли в Берлин. Поезд остановился, и нас выстроили как раз напротив вокзального ресторана. Из его дверей выходили, шатаясь, пьяные офицеры. Это показалось невероятным: ведь дисциплина в немецкой армии всегда поддерживалась самым жестоким образом, а тут вокзальный патруль как ни в чем но бывало проходил мимо пьяных офицеров. Только повторяющееся чаще других слово «остфропт» объяснило положение.
Даже у себя в вагоне мы слышали это слово, слышали его на пути, на станциях, забитых эшелонами раненых. «Остфронт» говорили раненые, «остфронт» повторяли офицеры вермахта и по-свински напивались перед отправкой на передовые.
Германия начинала понимать, что значит для нее Восточный фронт. Мне вспомнились белые яхты на реке Траве с верноподданными, ликовавшими 22 июня. И вот теперь — эшелоны раненых, ужас отбывающих на восток. Еще сильнее стала наша вера в то, что 22 июня станет днем позора для милитаристов, а праздничной будет еще неизвестная страница календаря, которая отметит капитуляцию гитлеровцев.
С вокзала нас повели в какое-то здание со спортивными залами. После ночевки все сорок человек были погружены в небольшой автофургон без света и вентиляции. День был знойный, железный кузов раскалился, и через несколько минут езды люди начали задыхаться. Схватился за грудь капитан. У многих пошла из носа кровь, ведь мы еще и не ели целые сутки. Но главное было в другом. «Вокзал?» — спросили мы у солдата перед погрузкой. Тот замотал головой. «Ну, что солдат знает!» — успокаивали себя моряки. Но машина шла что-то слишком долго, сомнения нарастали. Вдруг кузов стало подбрасывать на кочках грунтовой дороги. Когда раскрыли двери, мы увидели пространство, обнесенное колючей проволокой... Многих товарищей вынесли из кузова в полуобморочном состоянии.
Неужели обман? Неужели не увидим родины?
Потянулись похожие одна на другую голодные недели в лагере Бланкенфельд. Здесь были команды семи других балтийских судов, их война тоже застала в портах Германии. В другом отделении содержались пленные французские солдаты. Еще продолжая надеяться, что немцы сдержат свое обещание, мы не думали в тот момент о побеге, но зато обеспечили гражданской одеждой двух французов, собиравшихся бежать.
В знак протеста по поводу задержки в лагере и плохого питания мы объявили голодовку. Впрочем, она была немногим страшнее обычных дней. Нас и так почти не кормили.
Зато вечерами было хорошо видно, как на Берлин шли бомбардировщики. Там подымалось зарево. Мы не ложились спать, не полюбовавшись этим зрелищем.
| 
