|
Маруся из Одессы, Тамара... Сколько советских женщин, твердых духом, чудесных советских женщин можно было бы еще назвать! Сколько подвигов, известных и неизвестных, хранит история концентрационного лагеря Равенсбрюк! Как важно было бы восстановить их имена. Например, узнать — кто была та, которая понимала, что идет на смерть и все-таки бросила вызов фашистским палачам. Ее послали красить крышу барака, дали ведро с масляной краской, кисть, и она принялась за работу. Спустя несколько часов пришла проверить ее надзирательница и чуть не задохнулась от злобы: на крыше огромными буквами было выведено «СССР».
Нет, создателям и организаторам лагерей смерти не удался один из их самых главных замыслов — растоптать в узниках человеческого достоинство, превратить их в рабов, в бессловесное стадо тупых животных. В Равенсбрюке тоже была газовая камера и также практиковалось умерщвление путем инъекции эвинала. Я была свидетельницей, как отравили девушку с Украины, тоже по имени Маруся. Очевидно, невыносимые условия существования в Равенсбрюке губительным образом повлияли на ее разум. Она почти ничего не говорила, безучастно перенося все испытания, которые приходились на ее долю. Единственной фразой, ее единственными словами был вопрос: «Когда мы будем дома?» С этим вопросом она обращалась ко всем нам по очереди. Мы, как могли, оберегали ее от возможных репрессий. По однажды не усмотрели. Может быть, у Маруси произошел какой-то проблеск в сознании, но в ответ на очередное ругательство со стороны надзирательницы по кличке «Петр I» (так прозвали ее за высокий рост и мужеподобную внешность) Маруся неожиданно вцепилась ей в волосы. В тот же день Марусе сделали инъекцию, укол эвипала, и ее не стало.
За лагерем была специальная стена, где производились массовые расстрелы. У этой стены расстались с жизнью тысячи женщин из Варшавы. Расстреливали группами. Мы должны были стоять всё время, пока не отзвучит последний выстрел.
Был здесь надзиратель, эсэсовец Биндер. Он наблюдал за качеством работ в швейных мастерских в бетрибе. Когда он входил в бетриб, воцарялась мертвая тишина. Только слышался гул электрических машин. Бил он узниц страшно. Достаточно было ему обнаружить любой пустяк, чтобы он начинал избивать весь ряд, от первой до последней. Как-то подошел ко мне и заметил, что рукав вшит не очень ровно. До сих пор вижу две складочки у внешнего шва. Приказал отойти от машины. Снял пояс с тяжелой пряжкой. В каком-то оцепенении я следила, как он расстегивает пояс, прочла на пряжке выпуклые слова: «Gott mit uns» (С нами бог (нем.)). От ударов по голове потеряла сознание. Очнулась — лежу на полу. Биндер увидел, что я пришла в себя и снова начал бить — ногами. Бесчувственную ему бить было неинтересно.
Не помню сейчас, кто первый начал, но это постепенно превратилось в своего рода привычку. Увидев на горизонте Биндера, кто-нибудь начинал негромко:
— А всё равно тебя повесят.
Рядом подхватывали:
— Всё равно, всё равно — скоро тебя повесят.
Эсэсовцы еще тогда и мысли не допускали о расплате за свои злодеяния. Это потом, когда гул орудий наступающей Советской Армии докатился до лагеря, они заметались в ужасе. Помню случайно услышанный разговор двух надзирательниц:
— Я не так сильно била. Как думаешь, учтут это? Вот тебе-то уж не уйти, ты била здорово...
А пока зверствовали. Но вытравить человеческое из человека им было не под силу.
Мне неизвестно, существовала ли в Равенсбрюке подпольная организация Сопротивления. Но солидарность, сплоченность была очень крепкая. Она ощущалась на каждом шагу.
Большая заслуга принадлежит в этом замечательным немецким женщинам, коммунисткам. Таким, как Ильза Хайнрих, Эрика Бухман, Малли (Амалия) Гильман, Лотта Группе, Хедди Херзинг, Труда Митаг, Мари Крюгер. Многие русские женщины и женщины других национальностей обязаны им жизнью.
Наши немецкие подруга жили в бараке № 3. Он стал центром организации солидарности и взаимопомощи.
...Когда я возила шлак и уголь на тачке, то скоро надорвалась. Уже есть не хотелось и всякий интерес к жизни утратился. Всё чаще горлом стала идти кровь. Тогда Малли Гильман договорилась с чешками, которые работали в ревире, и ночью они свели меня туда на рентген.
— Слава богу, нет у тебя туберкулеза, кляйне Татьяна. Сказали, что сосуды в горло лопаются от напряжения.
Я понимала, что означал этот осмотр. Раз нет туберкулеза, значит, не попаду под очередную селекцию. Стараниями Ильзы Хайнрих и Малли Гильман меня перевели на более легкую работу, в швейные мастерские.
Потом стряслась еще одна беда — я заболела брюшным тифом. И снова почувствовала локоть друзей. Из третьего барака переслали мне тайком вареный картофель, редчайшее лакомство. Девушки чешки доставали для меня настоящие лекарства, уберегли от крематория, куда неизбежно попадали заболевшие тифом. Зная, как я люблю свой город, мои товарищи по бараку раздобыли где-то открытку с видом Московского вокзала. Правда, открытка была еще дореволюционных времен; на фотографии виднелись экипажи, дамы в длинных платьях. Но это был уголок родного города, и вид его согрел сердце.
Теперь, спустя столько лет, я не могу вспомнить без глубокого волнения те минуты, когда я снова пришла в барак после болезни. Не забуду десятки рук, протягивающих мне кусочки хлеба.
Способность сохранить человеческое достоинство, помочь другому вниманием, лаской или шуткой в тех условиях была равносильна самому высокому героизму. Всегда участливым, душевным человеком была Надя Колмычкова. Она живет сейчас около Ленинграда — к Тосне-Лисине. Даже в самые горькие моменты не теряла присутствия духа Оля Смирнова, она тоже ленинградка и живет в городе Всеволожске. Оля была нашей признанной заводилой, когда мы устраивали свои тайные концерты. Такая же голодная, как все, такая же слабая, Ольга еще и танцевала.
Концерты, как правило, мы организовывали в дни советских праздников или в чей-нибудь день рождения. Доставали с великим трудом немного картошки, толкли ее, окрашивали свеклой, а затем а суррогатном хлебе возводили «цветы». Получался торт. Его преподносили имениннице торжественно, с поздравлениями. Смотришь — и запел человек тихонечко, и засмеялся, и снова живет...
Хедди Херзинг работала на сортировке одежды в лагерной кладовой. Как только у нее появлялась возможность, она передавала кому-нибудь из нас кофточку или белье взамен износившегося. Ильза Хайнрих имела доступ к канцелярским документам и картотеке. На ее счету и на счету чешек, также работавших в канцелярии, не одна спасенная жизнь.
Женщины разных национальностей помогали друг другу выжить, протягивали руку как раз тогда, когда, казалось, уже ничто не поможет. Совершенно ослабевшие вдруг начинали получать «диету». Это была не обычная брюква в воде, а густая, протертая. Перед освобождением, когда фашисты принялись заметать следы своих преступлений, еще и еще раз дала себя знать взаимная выручка и поддержка. Фашисты ликвидировали лагерь. У крематория выстраивали они тысячные очереди — на смерть. Ночами спешно формировали и отправляли в неизвестность транспорты, целыми бараками. Немецкие коммунистки узнавали об этом заранее и предупреждали узниц: «Укрывайтесь, сегодня ночью вас будут увозить». Благодаря им многие избежали отправки дальше, в Германию или... на тот свет.
Наших мучителей бесила сплоченность интернационального населения лагеря. К каким только средствам не прибегали они, чтобы расколоть нас на группки, вызвать национальную рознь и неприязнь!
— Есть возможность получить легкую работу, — объявляет на аппеле надзирательница. — Имеются добровольцы?
Как правило, добровольцев не находилось. Помню случай, когда выискались две желающие. Это был первый и последний случай такого рода в нашем бараке. Когда блоковая — пани Ванда пришла за ними, она не могла удержаться от смеха. Доброволицы рыдали: им перемазали физиономии грязью, оборвали платья.
Ванда все-таки повела их к коменданту, а тот, увидев перепачканных, заплаканных женщин, выгнал их из комендатуры. Потом они подвергались дальнейшей проработке — их до такой степени извели насмешками, что они запросили пощады.
Как-то лагерь облетела весть о том, что будут выпущены внутрилагерные деньги. Их будут выплачивать тем, кто выполнит норму. На марки можно купить в кантине пасту из прогнившей селедки.
Расчет был простой: найдется хоть кто-то, кто будет усердствовать, и, конечно, найдутся такие, которые их осудят. Произойдет ссора.
Первыми единодушно отказались от этих денег мы, русские. Наотрез. Нашему примеру последовали француженки, немки, польки. Затея с деньгами провалилась. В ответ усилились репрессии.
Ничего, дорогие подруги,
Выше голову, будьте смелей...
Это из стихов, написанных нашей лагерной поэтессой Соковой. Стихи подбадривали, вселяли веру в жизнь, в освобождение. Когда отправили в карцер Любу Конникову, по лагерю распространилось посвященное ей стихотворение Соковой: «Ты не одна в том каменном мешке».
...На берегу озера, поодаль от нынешнего музея, а ранее лагеря смерти Равенсбрюк, — скульптура. Мы, все, кто прибыл сегодня на митинг, молча стоим у подножия памятника. На каменном пьедестале — женщина в одеянии узницы. Она поддерживает ослабевшего, падающего человека. Ее строгое, чуть склоненное лицо кажется знакомым. Это она, та, погибшая, или та, живая, самоотверженная и мужественная женщина, которую не сломить, не согнуть.
Сама Гуманность, сама Человечность, победившая фашизм.
|
