|
 Большой, светлый, с прозрачной крышей автобус почти неслышно, но очень быстро несется по дороге, обсаженной деревьями. Низко, приглушенно поет мотор, синеватое асфальтовое полотно разматывается под колесами. В автобусе оживленно, журчит говорок, очень всё похоже на обычную поездку по загородному маршруту.
Это и правда — город позади. Берлин. Нам ехать не так уж далеко, километров восемьдесят. Но чем меньше расстояние до цели, тем тише в автобусе по себе чувствую: каждый сейчас напряжен, внутренне весь подобрался. Плотно сжала губы Лида Назарова. Не отрываясь, смотрит в окно Нора Идзиковская. Вот сейчас, может быть, за следующим поворотом...
Нам предстоит встреча с прошлым. С Равенсбрюком.
...Черный ворон сидит на мосту, вцепившись когтями в перила. На голове зловещей птицы — эсэсовская фуражка. Под мостом красная река, потоки человеческой крови. Всё это было вышито на маленьком лоскутке, очевидно, на обрывке одежды. Вышивка передавалась по лагерю из рук в руки.
Чьи искусные руки трудились над вышивкой? Чьё терзаемое болью и гневом сердце стучало, пока пальцы вытягивали нитку? Неизвестно. А маленькая тряпочка стала своеобразной листовкой, так верно запечатлен был на ней символ Равенсбрюка. В переводе на русский язык Равенсбрюк означает «Вороний мост» — перешеек между озерами, на котором и размещался женский концентрационный лагерь. Мост с берега жизни на берег смерти. Сто двадцать три тысячи людей прошли по нему. Сто тысяч не вернулось обратно...
— Подъезжаем! — объявляет, поднявшись со своего места, Эрика Бухман.
Вдоль шоссе, впереди — множество людей. Траурные флаги и флаги, многих государств. Автобусы, машины, машины. Наш автобус тоже становится в ряд. Выходим. Разноголосая речь — чешская, французская, немецкая, польская.
— Нора!
Какая-то женщина кидается к Норе Идзиковской, они обнимаются, смеются и плачут. Оглядываются: нет ли знакомых? Здесь Клара Шидловская из Львова и москвичка Нина Ластовская, они провели около двух лет в штрафном блоке.
Штрафной блок — это еще меньше того мизерного количества суррогатного хлеба и брюквенной похлебки, которое получали остальные узницы.
Барак, где размещались штрафники, стоял отдельно, за колючей проволокой. Их гоняли на самые тяжелые работы — мостить дороги, дробить камни — всегда в окружении эсэсовок с собаками. Доступа к ним не было. Но мы издали узнавали обитателей штрафного блока... по песне. Да, они обязаны были петь всякий раз, когда их проводили через лагерные ворота. Попробуй не запой! Эсэсовка собьет палкой с ног или натравит собаку.
Рядом со мной Нина Ластовская, она трогает меня за руку. Наша делегация должна пройти к месту, где она будет стоять во время торжественной церемонии, посвященной двадцатилетию освобождения узников концентрационных лагерей: Равенсбрюка, Бухенвальда и Заксенхаузена. Выбираемся из толпы. Теперь хорошо видно здание комендатуры на пригорке, поодаль коттеджи. Тогда там жили эсэсовцы и их семьи. Видна высоченная бетонная стена. Вдоль нее и выстраивается советская делегация.
Поднимаются на трибуну люди. На разных языках говорят они, но смысл слов один. Не допустить, чтобы это повторилось!
Не допустить!
Среди тех, кто собрался на митинг, — не только бывшие узники концлагерей. Много жителей из близлежащего города, многие приехали из Берлина. Некоторые не могут сдержать слез, потрясенные тем, что услышали сегодня. Корреспонденты торопливо что-то записывают в свои блокноты, кинооператоры ведут съемку. А память тоже раскручивает свою ленту—из сегодняшнего дня в прошлое.
...— Итак, тебя советская Россия лучше кормила? Не по вкусу, значит, нища, которую дает великая Германия?
Надзирательница по фамилии Бинц, «фрау ауфзеерин», как мы обязаны ее величать, стоит, упершись руками в бока, ждет ответа. Фрау издевается. Она прекрасно знает обо мне всё из сопроводительных документов. Знает, что № 12845 сидела в Лейпцигской тюрьме, так как отказалась работать на авиационном заводе. Как можно догадаться, документы сообщали обо всех моих грехах, вплоть до неодобрительных высказываний по поводу бурды, которой нас кормили в арбайтслагере.
Мы, несколько сот женщин, прибывшие очередным транспортом сюда, в Равенсбрюка, еще не освоились со здешними порядками. Трудно ходить в деревянных пантофлях с тряпочным верхом. Невозможно привыкнуть к виду измученных людей. Утром, выходя из барака, я взглянула на ряды колючей проволоки и отпрянула: обуглившиеся трупы распластались на ней. Это покончили счеты с жизнью те, кто дошел до отчаяния от голода, побоев, издевательств.
— У нас тебе понравится, — злорадно пообещала надзирательница.
Меня определили возить уголь. Его осыпали далеко, тяжелую тачку не столкнуть с места, ноги вязнут в песке. Рукоятки выскальзывают, как ни стараешься обхватить их покрепче. Лопается кожа, руки окровавлены. Завернуть их поскорей куском тряпки и — бегом, бегом. Лишь бы не упасть.
— Кляйне Татьяна! — зовет меня голос из настоящего. Мари Крюгер. Она в числе нескольких наших немецких подруг сопровождает делегации. Сейчас все мы идем осматривать музей Равенсбрюка. Мари шагает рядом, спокойная, как всегда. Несколько лет назад вышла книга «Герои немецкого подполья» — о ней, о ее семье.
Лагерная стена, крематорий и бункер — всё это музей.
Двадцать лет прошло с тех пор, как глаза наши не видели этих мест, а ноги не ступали по этой земле. Двадцать лет жил человек уже в другом мире, другими чувствами и событиями. И вдруг на какую-то долю секунды рушится барьер времени: я ловлю себя на желании оглянуться — нет ли где-нибудь неподалеку ненавистной фигуры в эсэсовской форме? Но раздастся ли «Schnell, schnell! »?
А бункер как был, так и остался в том же виде. Да, перед одним из самых страшных мест лагеря был разбит цветник. Сам бункер — одноэтажное строение из бетона, с подвалом. Внутри тоже всё забетонировано. Камеры — клетки в два этажа, каждая клетка не больше квадратного метра.
Три недели моей жизни прошло вот в этой камере на втором этаже. Нас затолкали туда восемь человек, вплотную друг к другу. Меня — за то, что в день 1 Мая 1943 года приколола на грудь красную тряпочку. Почти месяц без воздуха, сна и почти без еды. Только через три дня на четвертый приносили похлебку «гемюзу». Когда нас заперли в бункер, там уже сидела женщина. Она провела тут около двух месяцев за попытку к бегству. Она еще жила, что-то говорила несвязное. Но кто из нас не знал, что два месяца бункера — и человек уже не жилец на этом свете?
— Пойдем, я покажу тебе что-то, — говорит Мари, и мы подходим к стенду, где расположены экспонаты.
|
