|
После Кале нас привезли в Эден, место назначения. Из каждых ста человек составили команды. Нашу команду отправили в деревню Лямбю. Работали мы на площадке, со всех сторон окруженной лесом. Сразу же по приезде в лагерь, в городе Эден, состоялось первое заседание подпольной антифашистской организации. В комитет входили советские граждане — Александр Некрасов, Анатолий Бондалетов и я, поляк Мариан Кубицкий, чех Мирен Петшек и Гапс Шефер. Были еще и югославские товарищи, всего нас насчитывалось девять или десять человек.
На заседании было решено узнать в первую очередь — и как можно больше — о районе, где мы работали.
Мы приступили к выполнению задания комитета. Регулярно, раз в два дня на ферму господина Дюкло, по соседству с которой находилась рабочая площадка, четверых узников посылали точить инструмент. Часто среди них был и я: эсэсовцы пользовались моим знанием французского языка. Постоянно посещая ферму, я накапливал сведения о местности, куда мы попали. Мне даже удалось договориться с сыном фермера о карте. Он сделал вид, что не понял, почему я ею интересуюсь, но топографическую схему достал.
О том, что мы приехали строить площадки для ракет «Фау-1», первым догадался десятник Макс. Раньше он работал при конструкторском бюро концлагеря Дахау, где еще в конце тридцатых годов готовились чертежи этих снарядов. Потом из подслушанного разговора эсэсовских офицеров, прибывших на место работ, в Эден, я понял, куда полетят ракеты. В разговоре фигурировали Лондон и другие населенные пункты Англии.
Мы старались «просвещать» местное население и старательно выбалтывали всё, что сами узнавали о производимых нами работах. Впоследствии не раз бывало так: только площадка закончена — налет. Приходилось нас возвращать на старое место, для «ремонта». Место после бомбежки становилось неузнаваемым, ни о каком ремонте нельзя было и думать, строительство начиналось заново.
Союзная авиация узнавала о строящихся объектах и именно сюда сбрасывала бомбы.
В марте 1944 года началась полоса стихийных побегов из лагеря. Стихийность очень вредила общему делу, но справиться с нею не удавалось. Мы-то считали, что именно комитет должен решить, кому бежать в первую очередь, но очередь эта постоянно нарушалась... Помнится, и день, на который был намечен побег двух узников, неожиданно убежал человек, который думал только о своем спасении. Побег этого узника значительно ухудшил положение остальных. Охрану усилили. Когда мы ехали в Эден, на каждые десять человек было по одному постовому, теперь стало по двое. Раньше конвойные находились на большом расстоянии от нас, теперь бросались цепными псами при малейшей нашей попытке даже поговорить друг с другом...
В мае 1944 года лагерь перевезли в город Дулан. Нашу рабочую команду разместили в бывшей крепости, потерявшей со временем свое стратегическое значение.
Каторга продолжалась. Строили площадки того же тина. К этому времени у нас уже накопился кое-какой опыт «вредительства». Правда, условия здесь оказались несравненно тяжелее прежних. Работали мы по шестнадцати часов в сутки. Издевались над нами невероятно. Все команды приходилось выполнять под крик: «Бегом!» Тех, кто не мог бежать, ждала палка. Эсэсовцы распоясались: покажется им, что кто-то посмотрел косо, не торопится выполнить приказ, — палка, плохо понял распоряжение — опять палка. Эти мастера уничтожения людей приехали в Дулан из Майданека после его «ликвидации».
Капо нашей рабочей команды был немецкий заключенный, оказавшийся предателем. Его звали Карл Шюлер. Содействовать провокациям — в этом он видел главную свою задачу.
В новых условиях немыслимо трудным оказалось готовить побеги. Даже выявить новых людей, владеющих оружием, мы не могли. А наладить связь с участниками французского Сопротивления — об этом оставалось только мечтать.
Кое-кто в это время уже находился под особо строгим контролем. О деятельности подпольного комитета немцам становилось известно через провокаторов и доносчиков.
Жестокие репрессии ослабили наши ряды, но все же деятельность комитетчиков не прекратилась. Те, кому мы помогли бежать, стали активными участниками Сопротивления.
По-прежнему узнавала о характере работ авиация союзников: время от времени нас возвращали на разрушенные бомбами площадки.
Постоянной своей задачей мы считали брак в работе: то вынем грунт не на полную глубину, то подмешаем — сколько сможем — земли в бетон, который еще не застыл.
Для того чтобы почувствовать локоть друга, не обязательно было понимать его речь. Слов для выражения солидарности товарищу по борьбе нам не требовалось... Никогда не забуду такой случай. Он как бы продемонстрировал нашу сплоченность. Сплоченность, от которой страшно должно было стать врагу.
Это произошло после побега из лагеря нашего соратника по имени Петр. Фамилии его я не знаю.
Озверевшие эсэсовцы с ног сбились в поисках соучастников побега. Но следов но было: поиски продолжались целый день и не дали результатов. Подозреваемых направили под команду немца-уголовника, отъявленного провокатора Эмиля. Известен он был и своими зверствами над заключенными...
Нескольких человек из нашей команды поставили возить и мешать бетон. Перед этим всех, отделенных от общей команды, били целый день, надеясь выпытать имена участников побега. Никто никого не выдал.
Одному из нас удалось воткнуть кирку между зубцами бетономешалки. Машина — вроде бы неожиданно для постороннего глаза — остановилась. Тогда нас заставили мешать бетон вручную. Это замедлило процесс, но мы были рады замедлению, хотя работать стало настолько тяжело, что, казалось, не выстоять на ногах. Каждый понимал: нанесен вред врагу. Это сознание придавало силы.
Немцы догадывались, что машины не сами по себе выходят из строя...
Нас послали трамбовать площадку. Под окрики и удары мы разобрали трамбовки — деревянные чурбаны весом в четыре-пять пудов каждая. Даже сейчас я не представляю себе, как могли поднять их такие истощенные люди, какими мы все тогда были.
Трамбовали по двое. Мой напарник — морячок Леша был невысокого роста. Я старался пригнуться, чтобы ему было легче, но это не помогало. Мы выбивались из сил. «Не могу, не могу больше», — шептал измученный человек. Это было садизмом — поставить двух неподходящих по росту людей на одну трамбовку. Нам и паре невозможно было работать так, чтобы не получать бесконечные удары стражников. Охранники покрикивали и только и ждали отказа повиноваться... Леша изнемогал, почти падал. Шептал мне: «Я больше не могу, я на них брошусь сейчас». Я ему отвечал: «Нельзя падать... Не смей, а то всех прикончат...» За нами трамбовали еще шесть таких же пар.
И всё-таки, настал момент, когда полуживые мы повалились на землю. Эсэсовец победоносно выкрикнул: «А теперь пойте свой „Интернационал"!»
И кто-то запел первым... Взявшись за руки, сидя на земле, глядя прямо в лицо изуверам, мы подхватили: « Это есть наш последний и решительный бой...»
Каждый пел на своем родном языке, но это была очень громкая, стройная песня. А в ней крепкая солидарность единых по духу людей...
Опомнившись, охрана набросилась на нас с кулаками, руганью и побоями, а мы боялись только одного — замолчать. И старались не поворачиваться к врагу спиной, чтобы не быть убитыми при попытке к бегству.
Помню еще одно — тогда не менее важное — гул самолетов из-за леса. Стража оставила нас в покое, разбежалась и залегла, как когда-то в Кельне...
| 
