|
 ...Война застала меня юнцом, студентом Киевского университета.
Словно кадры сто раз виденного фильма — мои воспоминания о тех днях.
Наш истребительный батальон был создан в начале июля сорок первого года. Он вошел в состав народного ополчения, которое подчинялось центральному штабу Обороны Киева. Народное ополчение строило оборонительные сооружения на рубежах города, участвовало в боевых действиях в районе Гатное— Жуляны — Святошино.
Сентябрь сорок первого. Мы с другом детства Игорем Тесленко, идем вместе с теми, кто отступает последними. Исход трагичен: попадаем во вражеское окружение.
Еще один кадр. Мы уходим из занятого немцами Киева, переходим линию фронта в районе города Славянска, приносим нашему командованию ценные, как тогда уже известно, факты о деятельности фашистов на захваченной ими территории Украины. Особый отдел Южного фронта решает забросить нас в Киев. Выполняя новое задание, мы с Игорем в мае 1942 года не смогли избежать ареста и были отправлены в Германию.
Дорога в неметчину запомнилась на всю жизнь. Длинный товарный состав, битком набитый людьми, угоняемыми в неволю. Вдоль дороги — выжженные деревни Польши, потом — прилизанные пейзажи Германии.
Завод противотанковых снарядов в Тюрингии, куда привезли нас, ничем не отличался от тюрьмы. Слежка за нами была тщательной. Нормы на день давались такие, что нечего было и думать их выполнить. В первые дни угнетала мысль о том, что сопротивление невозможно...
Но прошло совсем немного времени, и благодаря знанию немецкого языка я начал разбираться в обстановке. Заметил, что к нам — ко мне и к Игорю — участливо и внимательно приглядываются двое немцев. Узнал их имена — Пауль и Ильза. Много лет спустя мне стало известно, что мужественные антифашисты Пауль Ресслер и Ильза Нейман живут в Германской Демократической Республике.
С большими предосторожностями был связан каждый наш короткий разговор с Паулом и Ильзой, но разговоры эти — иногда несколько скупых слов — были совершенно необходимы. Мы получали от них сведения о близлежащих предприятиях, о масштабе и характере работ на военных заводах, даже небольшую информацию о положении на фронте.
Кто-нибудь может удивиться: а зачем, собственно, было заниматься сбором подобной информации?
Может быть, такая трезвая постановка вопроса разумна, но она нам не приходила в голову. Мы хотели вредить производству, а не выполнять «нормы», мечтали сообщать людям правду о положении на фронтах, веря, что это прибавит сил для сопротивления врагу.
Я недолго стоял у станка, — обнаружилось мое знание языка и меня перевели в заводскую контору, в канцелярию. «Продвижение» было решено использовать на сто процентов.
Тесленко с большим риском для жизни вел подрывную деятельность. Один он не мог осуществлять планы вывода станков из строя, не мог, если бы не нашел помощников, повредить кабель, даже пережечь моторы на станках.
Но с каждым днем всё опаснее становилось посвящать кого-либо в свои планы «вредительства», потому что и так уже стало заметно, что именно с прибытием на завод «рабочих с Востока» стало гораздо больше аварий на производстве, поломок станков и механизмов.
У нас был единственный девиз в те дни: «Портить как можно больше продукции». Ведь это были снаряды, предназначенные для убийства наших соотечественников.
Однажды нам удалось повредить очень важный кабель. Завод простоял несколько часов подряд. Мы чувствовали радость победы!
Чаще всего возможности поговорить друг с другом во время работы не было, а принимать решение можно было только коллективно — настолько сложна была обстановка. И вот в связи с этим мне вспоминается один эпизод...
В октябре 1942 года заводское, а точнее сказать — лагерное начальство прибило на стене возмутительно хвастливый плакат. Гитлеровец, довольно улыбаясь, завязал узлом широченную нашу Волгу и еще наступил на узел ногой. На узле надпись — Сталинград. В руках оккупанта поднос с продуктами, весьма похоже изображенными — мука в мешках, яйца, сало. Полуобернувшись, солдат протягивал всё это «мамаше» — Германии...
Мы проходили мимо этого «произведения искусства» утром и вечером. Рассуждать вслух было опасно, но мы понимали, что все возмущены в одинаковой степени. Этот плакат стал для нас как бы призывом к немедленному действию.
Узел настойчиво лез в глаза, терпеть подобное надругательство было невозможно. К тому же от Пауля Ресслера мы знали, что насчет Сталинграда всё ложь, английское радио уже сообщило о разгроме немецко-фашистских армии под крепостью на Волге.
В ближайшую ночь с красками и листом бумаги мы проникли в самый темный угол заводского подвала. На страже поставили надежного парня, харьковчанина, имени которого я теперь уже не помню (никогда позже мне не приходилось встречаться с ним). При свете коптилки мы провели беспокойную ночь, зато своим искусством остались довольны. Наш плакат получился понятным без слов.
Перед рассветом мы улучили момент, сорвали мазню немцев и прикрепили свой лист с еще не просохшим от краски рисунком. Тот же гитлеровец, что и на картинке фашистского производства, только всё остальное не то... Волга развернулась удавом, узел теперь захлестывал петлей шею вражеского солдата, солдат потерял каску и прыгал на одной ноге без сапога. Поднос валялся рядом, выбитый из рук.
Когда утреннюю смену привели на завод, у стенда возникла суматоха. Немцы в первый момент растерялись, наши рабочие, даже те, которые давно разучились улыбаться, теперь смотрели друг на друга со слезами радости...
Плакат моментально известил об истинном положении дел на фронте, о начале наших побед. Он, конечно, провисел недолго. Немцы подняли шум. Но найти авторов рисунка им не удалось.
К весне 1943 года на заводе участились случаи поломок. В марте Ильза предупредила меня о приезде гестапо. В разговорах о предполагаемых арестах она слышала наши с Тесленко фамилии. Мы с Игорем и сами понимали, что нам грозит. Нужно бежать. Куда? Кроме нейтральной Швейцарии некуда. Решено бежать и ни в коем случае живыми не сдаваться...
Возможность для побега была. Такая неодолимая охрана, какую впоследствии я видел в концлагерях, в этом лагере отсутствовала. Охранники думали, что, не зная языка, не имея, кроме рванья, никакой одежды и обуви, далеко не уйдешь, но они ошибались.
Мы бежали поздней ночью. По дороге, в соседней деревне, прихватили велосипеды. Часть пути проделали на велосипедах, но они быстро вышли из строя. Снова пошли пешком. Днем отсиживались в лесу, двигались ночью. А мартовские ночи холодные, еды не хватало. Всё это подорвало силы окончательно. Результат не замедлил сказаться. От холодной болотной воды, которую приходилось пить в пути, разболелось горло. Я не мог проглотить ни куска, поднялась температура.
«Путешествие» наше кончилось. При попытке сесть на поезд мы были схвачены и отправлены в город Галле. Два с половиной месяца в гестапо — избиения, допросы с пытками, угрозами: «Признайся, назови, с кем связан — сразу повесим. Не признаешься — будем бить, пока не сдохнешь под ударами, повесим и мертвого!» Возникшая дилемма в обоих случаях сулила смерть. Но в первом случае — погибнут и товарищи. Конечно, выбрал второе.
| 
