|
18 июня 1941 года мне вручили свидетельство о переводе в девятый класс, и я уже представлял себе, что через два года стану студентом университета. Но через три дня началась война, а через два года вместо университетской аудитории я очутился в тесной камере фашистской тюрьмы в польском городе Бельско.
В конце августа 1943 года с большой группой заключенных меня отправили в Освенцим. Там я получил порядковый лагерный номер 138708.
После регистрации новичков определили на блок 8А, где все должны были пройти трехнедельный карантин.
Ежедневно в шесть часов утра нас выгоняли из блока. Здесь — босиком на посыпанной щебнем площадке — мы должны были при любой погоде пребывать до вечерней проверки. Весь день проходил в построениях и издевательских занятиях «спортом». Они заключались в том, что голодных узников, среди которых было много пожилых людей, заставляли бегать, быстро ложиться и вставать, ползать, прыгать по-лягушачьи вытянув руки вперед. Всё это сопровождалось руганью надзирателей и ударами палкой или куском кабеля в резиновой оплетке. Другим утонченным издевательством было изучение лагерных песен. Всех узников карантина выстраивали на площадке, перед фронтом становились надзиратели с палками. Солист — заключенный со стажем — медленно декламировал слова немецкой песни, а затем пел ее. Немногие узники знали немецкий язык и слабыми голосами вторили солисту. Большинство же совершенно не знало немецкого и не могло запомнить слов песни. Это приводило надзирателей в ярость, и они обрушивали на наши головы град ударов. Потом строй выравнивался, и урок продолжался.
Чтобы избежать ударов, люди только раскрывали рты. Получался нестройный гул. Отчетливо произносились всеми узниками лишь слова «лагерь Аушвитц» и «шпорт», которые все успели узнать.
Позже текст песни был написан на большом фанерном щите и повешен на стене блока.
После нескольких репетиций с избиениями и руганью разноголосый и разноязычный хор голодных узников, не понимая слов, сдавленными голосами пел:
Im Lager Auschwitz sind wir zwar
So manchen Monat, so manches Jahr,
Ob Arbeitsdienst, ob Arbeitsdienst,
Ob Sport und zwingt, Ob Sport und zwingt,
Doch immer unser Lied erklingt.
Im Lager Auschwitz sind wir zwar
So manchen Monat, so manches Jahr,
Und denken wir, und denken wir
So oft und gern, so oft und gern
An unsere Lieben in der Fern.
В переводе на русский язык это значило: «Хотя мы находимся в Освенциме в течение многих месяцев и многих лет, хотя нас принуждают к работе и к занятиям спортом — всё же всегда звучит наша звонкая песня. Хотя мы находимся в Освенциме в течение многих месяцев и многих лет, мы думаем так часто и охотно о наших любимых, Находящихся вдалеке от нас».
Когда надзирателей вызывали на инструктаж, узники пользовались случаем и собирались группами, чтобы поговорить без надзора.
К художнику москвичу Иванову пробирались любители живописи: студент из Чугуева Андреев, пражский филолог Вайнштейн, поляк Лютек и я. Несмотря на разницу в возрасте, все мы были похожи друг на друга: худые, бледные, небрежно остриженные, в полосатой одежде с чужого плеча. Кусочком красного кирпича, найденным в куче щебня, Иванов рисовал на полоске асфальта сцены из лагерной жизни. Его рисунки, которые тут же стирались, были яркими обвинительными документами против гитлеровцев.
| 
