|
Чем дальше уходит от меня прошлое, тем чаще оно вспоминается.
Лагеря... лагеря... лагеря. Площадки, огороженные колючей проволокой, душные бараки, сараи с наваленными, как дрова, телами мертвых, будки часовых по углам, автоматы охранников, собаки с оскаленными зубами, жирные морды эсэсовцев...
И среди этих черных картин, словно луч света, рукопожатие друга, вовремя сказанное слово участия, надежды — слово, которое поднимало даже безнадежно больных, обреченных на смерть узников.
Читатель поймет меня: мне но хочется сегодня вспоминать ужасы концлагерей, о них написано немало. Хочется рассказать о светлом, о том, что вело на борьбу, сплачивало, учило стойкости и мужеству.
* * *
Память похожа на глубокий колодец. Стоит только всмотреться в далекую зеркальную поверхность, как по ней побежит дробная рябь, всё замутится, исчезнет голубой квадрат неба, чтобы через мгновение возникнуть вновь, еще ярче и чище.
Воскресенье 22 июня 1941 года. В то утро я лежал на больничной койке и слушал: в небе и на земле бушевал шквал огня. Гудели немецкие бомбардировщики, рвались снаряды и бомбы, враги бомбили вокзалы, крепость, окраины.
Когда, наспех одевшись, я выскочил из больницы, весь Брест пылал. Падали убитые, ползли раненые, враги не щадили ни женщин, ни детей.
Неожиданное нападение гитлеровцев ошеломило. В те дни тысячи людей были захвачены врасплох и стали пленниками фашистов.
С потоком беженцев я, ленинградский студент, приехавший в Брест на практику, пробивался к Белостоку. Шли ночами по лесным тропкам, все дороги были перерезаны вражескими засадами. Конечно, далеко уйти нам не удалось.
Так из свободных советских людей мы стали пленниками врага.
Я поступил на Белостокскую железную дорогу. Нелегко дался мне этот шаг. Но мысль о том, что можно будет наладить связь с партизанами и помочь Родине в борьбе с фашистами, дала уверенность в правильности этого поступка.
День померк. Пришла ночь оккупации, бесправия, рабства.
Под грубые окрики «Schnell! Schnell!» мы работали от зари до зари, ничего не зная о положении на фронте. Радио трубило о победах райха. На заборах висели аршинные плакаты и объявления новых хозяев о трудовой повинности, о комендантском часе, о запретных зонах и так далее. За неисполнение приказа — расстрел.
Как бороться с врагом в этом положении? Как принести пользу Родине?
Вредить. Саботировать приказы. Сплачиваться. Почти не сговариваясь, все мы, работающие на железной дороге, пришли к одним и тем же выводам. И хотя нам не удалось связаться с партизанами, наше вредительство сразу же наполнило смыслом всё, что мы делали. В 1942 году за саботаж на железной дороге — мы тогда работали в депо станции Черемха — большая группа рабочих, и я в том числе, была арестована и брошена в Белостокскую тюрьму.
Там издевались над нами польские националисты, которые всячески выслуживались перед оккупантами. Избиения, голод, ночные допросы — всё было направлено на то, чтобы сломить нашу волю, унизить, растоптать.
Нас держали в тесных камерах, человек по сорок — шестьдесят в каждой. Спали мы вповалку, но держались дружно, и это вселяло в нас силы. Нас никуда не выпускали: боялись побега. И не без оснований, — если мы о чем и думали темными тюремными ночами, то только о побеге.
Герои саботажа на станции Черемха безымянны. В те дни люди не называли своих фамилий, обычно мы обращались друг к другу по именам. Часть имен уже позабылась, я не знаю, где они сейчас, мои друзья. Очевидно, многие погибли в лагерях уничтожения.
Долгое пребывание в Белостокской тюрьме сблизило нас. Но вот наступила пора расстаться.
Однажды ночью нас выгнали на тюремный двор, погрузили в крытые фургоны, вталкивая прикладами, и захлопнули зарешеченные двери. Затем на вокзале, как баранов, стали распихивать по вагонам. Здесь уже били прикладами и палками прямо по головам. Непокорных секли шомполами. Было это в конце августа 1943 года.
Монотонно стучали колеса, скрипели тормоза, гудел паровоз.
Куда везут? Что с нами будет?
Так прошло несколько томительных дней.
Привезли нас в лагерь Гросс-Розен, одно из отделений Освенцима. Всё стало понятие раз мы не умерли в тюрьме, где нас так долго держали без суда и следствия, теперь будем умирать по-другому, быстрее и вернее, в лагере уничтожения.
Как сейчас помню ворота — браму с устрашающими лозунгами на русском и немецком языках. Парни из украинской дивизии СС «Галиччина» заставили нас раздеться догола, несмотря на дождь и ветер. А ветер в горах Верхней Силезии всегда дует ледяной. Стоим синие от холода и дрожим, ляская зубами. Сперва увели инвалидов и детей. Их участь предрешена. Затем снова ожидание. Кончается день, проходит ночь, наступает новый день, а мы по-прежнему дрогнем голые на ветру. Наконец нас ведут на так называемый медосмотр. Выдача полосатых курток. И — марш на «работу».
Через несколько дней снова транспорт — наша команда в лагере Астлау. Мы рабы. Работаем в лагере и на строительных площадках, на самых грязных работах: погрузке, разгрузке, уборке, рытье котлованов.
Кругом колючая проволока. Не убежишь. Многие пытались, но были застрелены на месте.
Впрочем, смерть не пугала. К смерти привыкли.
Появилось и нечто новое. В лагере много людей. Где-то есть подпольная антифашистская организация. Она поддерживает ослабевших: лишняя пайка хлеба, порция баланды. Приходят таинственные гонцы, сообщают политические новости: немцы несут потери, отступают, прорвана блокада Ленинграда.
Мы но знаем, что нам готовит судьба, но на душе становится светлее.
Мне хочется прервать нить повествования — вспомнился один эпизод, относящийся к тому, о чем я уже рассказал, — к Белостокской тюрьме.
В некотором роде это маленькая новелла о человеке, с которым мне довелось там повстречаться.
Пусть рассказ называется Ленька-партизан.
| 
