|
Он появился у нас в камере неожиданно. Белокурые вихры буйно разметались по лбу. Открытый взгляд, привлекательная улыбка, полное отсутствие хмурости, столь обычной для заключенного. Вошел в дверь и сразу же постучал по котелку с баландой.
Мы сразу поняли, что означает этот великодушный жест, и обступили вошедшего.
Без лишних предисловий он спросил:
— Русские? С Черемхи?
— Да. А ты кто такой? Парень не ответил и продолжал:
— Слыхал, слыхал, что вы там натворили...
И он, весело улыбнувшись, протянул ложку и котелок:
— Кто хочет, наливай свою монашку!
Он поделил суп-баланду между нами и, как старый знакомый, стал рассказывать о себе:
— Портной я из Беловежа, поляк. Русской мове обучен... рад с хорошими людьми побалакать...
— А за что в наш дворец угодил?.. — спросил кто-то из русских.
— За то же, что и вы... — коротко ответил необыкновенный портной.
Знакомство состоялось.
Новичок рассказал нам, что его арестовали вместе с братом за то, что нашли при обыске ручной пулемет ППШ.
— Здорово! — крякнул мой сосед по нарам.
— А я им говорю: господа хорошие, сами понимаете, держал я это оружие для охоты на кабана — из берданки его, проклятого, не возьмешь...
— Так они тебе и поверили...
— Если бы поверили, не был бы я среди вас, — ухмыльнулся портной.
Мы дружно рассмеялись.
И сразу же осеклись. Ведь много месяцев хмурая складка не сходила со лба, разучились не только смеяться, а даже просто улыбаться. Что же это за чудо?
Шли дни. Наш новый знакомый прочно завоевал симпатии заключенных.
Работал Ленька в тюремных мастерских, портняжил, иногда исполнял мелкую работенку для начальства, за что получал дополнительный котелок баланды или пачку сигарет. Не было случая, чтобы он утаил что-нибудь от товарищей, съел сам, не поделившись с друзьями.
Когда нас в 1943 году, после бомбежки Белостока советской авиацией, стали спешно увозить на запад, я потерял связь с Ленькой и не надеялся, что встречусь с ним. Вряд ли фашисты могли простить ему хранение оружия.
Решительное наступление Советской Армии помешало нацистам задушить нас в душегубках и сжечь в печах Гросс-Розена. Выдержали мы и муки чудовищного тотенмарша зимой 1945 года.
И всё это время не мог я забыть Леньку-партизана.
Как-то осенью 1945 года, свободный от наряда (я уже был солдатом особой Сарненской дивизии), шел я в медсанбат. Вдруг меня кто-то окликнул. Обернулся. Передо мной стоял... Ленька.
Мы оба были потрясены встречей.
В тот же день вечером в гарнизонном клубе местечка Кенигсборн мы с Ленькой вспоминали о прожитых днях. Сказано было много, но мы никак не могли наговориться. Я узнал, что он работает в мастерских гарнизона, шьет форменную одежду советским солдатам и офицерам.
Как и прежде, на губах Леньки играла неизменная добродушная улыбка. Казалось, ничто не изменилось, но, когда оркестр клуба заиграл «На сопках Маньчжурии», улыбка вдруг исчезла с лица моего друга и он навзрыд заплакал. Читатель поймет, что я испытал в эту минуту. Редко плачут мужчины, а если уж плачут — значит, есть тому причина...
А ведь плакал тот, кто в труднейших условиях гитлеровского застенка учил нас всегда сохранять бодрость и спокойствие.
Конечно, это были слезы радости.
* * *
О распаде гитлеровского райха, о поражениях на фронте мы теперь узнавали от самих капо, которые заметно убавили свою свирепость; правда, эсэсовцы продолжали зверствовать по-прежнему. Когда нас перебросили в Нордхаузен, мы еле держались на ногах. По пути мы видели множество страшных концлагерей — казалось, вся Германия сплошь покрыта лагерями смерти. В Нордхаузене мы впервые услышали о героической смерти генерала Карбышева, о «Доре», о лестнице смерти в Маутхаузоне, о подземных лагерях...
В Нордхаузене я заболел после очередной «бани» дизентерией. Подумал, теперь уже конец, не дожил до победы. Однако неумер. Провалялся четыре дня на койке в ревире...
Итак, о ревире, о Нордхаузене и об одном человеке, которого я встретил в этом лагере. Назовем этот рассказ так: ксендз.
| 
