|
Впервые он слушал Ленина. Орион аплодировал, махал руками, радостно кричал, не слыша самого себя в бурной овации, которой съезд встретил Владимира Ильича. Затем схватил блокнот — «запишу все»,— но ни одной записи так и не сделал. Он не сводил с Ленина глаз, запомнил речь чуть ли не дословно.
После съезда Алексакис возвратился в Крым. Положение здесь стало еще более напряженным. Захватив с помощью националистов почти всю Украину, войска императора Вильгельма, нарушив мирный договор, угрожали оккупировать и Крым.
Крымские большевики отправляли отряды на борьбу с немецкими оккупантами и с белыми на Дону. Отгружали эшелоны с хлебом, в котором так нуждались голодавшие промышленные центры страны. Это вызывало бешеную ненависть крымской буржуазии и националистов. Дело дошло до убийства комиссара по продовольствию Наума Глазова. Его убили в тот момент, когда он пытался успокоить обозленную контрреволюционерами толпу. Был растерзан и оказавшийся рядом сын Глазова, член Союза социалистической молодежи.
В дни, когда немецкая армия приближалась к Перекопу, Севастопольский Совет все же успел отправить на север эшелон с 80 тысячами пудов сухарей из флотских запасов.
На объединенном заседании Совета, Центрофлота и представителей кораблей меньшевики, пытаясь сорвать оборону города, запугивали собравшихся мощью германского империализма, речами о ненужных якобы жертвах и безнадежности сопротивления. Но маневр меньшевиков был разгадан. «После горячих прений, продолжавшихся всю ночь,— сообщала «Таврическая правда»,— принята следующая резолюция: «Заслушав доклад и прения об обороне Крыма, участники собрания, закончив его в 6 ч. утра 21 марта, перешли от слов к делу». В Москву «для опубликования в печати» пошла телеграмма: «...Крым и Севастопольский Совдеп мобилизуют массы и готовят отпор. Ни о какой сдаче без боя речи быть не может... Товарищ председателя Севастопольского Совдепа Алексакис».
Все севастопольские большевики вступили в конно-пулеметный отряд.
«В отряде,— вспоминает А. Е. Абрамович,— мы сражались вместе с Орионом. Вел он себя очень мужественно, решительно, смело. И стрелял хорошо. Мы не раз атаковали, пытались, как только могли, задержать наступление врага, чтобы облегчить эвакуацию флота».
25 апреля в городе было опубликовано воззвание: «Настала минута, та роковая минута, когда мы должны выйти на последний смертный бой с врагами революции!» А на рассвете 29 апреля началась погрузка на суда последних отрядов бойцов, прикрывавших отступление. Затем эскадра взяла курс на Новороссийск. На одном из миноносцев отплыли Гавен, Алексакис и другие руководители севастопольских большевиков. Однако часть кораблей осталась в Севастополе и попала в руки немцев.
В Новороссийске Орион некоторое время работал вместе с Гавеном в революционном штабе Кубано-Черноморской республики. Затем вместе с несколькими крымскими большевиками был направлен в Москву, в распоряжение ЦК партии.
— Еще будем в Крыму,— сказал, прощаясь, Гавен,— в советском.
У большого окна с низким и широким подоконником — письменный стол с аккуратно разложенными бумагами, стопкой газет и брошюр. Сбоку, в простенке, телефон. Несколько разномастных стульев вдоль стен. В углу — вешалка и рядом тумбочка.
Женщина, коротко стриженная, в строгом темном платье, разговаривала с каким-то военным. Это была Новгородцева.
— Заходите, товарищ,— повернулась она к Ориону,— мы заканчиваем. Присядьте.
Когда Алексакис, волнуясь, передал ей направление «В распоряжение ЦК», Новгородцева приветливо взглянула на юношу.
— Расскажите, пожалуйста, о себе. Хотя, вероятно, рассказывать не так уж много? Извините, но сколько вам лет?
— В партии я с мая семнадцатого года...— вспыхнув, уклонился от прямого ответа Орион.
Продолжить он не успел. В комнату энергично вошел худощавый человек среднего роста и внимательно посмотрел на него.
— Товарищ Алексакис из Крыма,— ответила Новгородцева на немой вопрос вошедшего.— Направил в наше распоряжение Гавен.
— Здравствуйте, товарищ Алексакис.— Свердлов пожал руку Ориона.— Я знаю о вас от Гавена и Миллера. Отлично они о вас отзываются. Правда,— он весело улыбнулся, и сразу стало видно, что он молод, а старше его делают усы и бородка,— Гавен предупредил, что вы горячитесь иногда не в меру, но не считает это слишком большим недостатком. Как и Миллер, впрочем, хотя о темпераменте и он помянул, рекомендуя вас. А что, если мы пошлем горячего Ориона Алексакиса в прохладную Вятку?
— Туда в мае направлены два товарища,— заметила Новгородцева.
— Помню, но там новые осложнения, и, кажется, серьезные. Судя по этой телеграмме,— Свердлов вынул ее из кармана,— посылать надо немедля.— Он еще раз посмотрел на Ориона: — Где-то я вас уже видел. На каком-либо съезде?
Алексакис слышал о поразительной памяти Свердлова, о том, что он, однажды встретив человека, запоминает того навсегда. Но сейчас Орион удивился:
— Я был делегатом Четвертого съезда Советов, Яков Михайлович, но ни разу к вам не подходил.
— Я говорю, что где-то уже видел,— снова улыбнулся Свердлов и, подойдя вплотную к Ориону, продолжал серьезно, глядя ему в глаза:— Молодость — недостаток, который, к сожалению, быстро проходит. А сердце революционера всегда должно быть горячим. Я, как и ваши друзья, не ставлю вам в упрек вашу горячность. Вот что телеграфируют из Вятки: «Немедленно требуем посылки партийных работников-руководителей. Положение неважное. Партийную организацию придется распустить...» Ясно, что положение там обострилось. Ваша задача — укрепить местную организацию, сплотить ее, но не командовать. К карьеристам, пьяницам, мещанам, пролезшим в партию, будьте беспощадны. От них надо избавляться безоговорочно, иначе они разложат работу, дискредитируют партию.
— Но...
— Справитесь. Обязаны справиться. Вы читали майское обращение ЦК? Надо, Клавдия Тимофеевна, дать ему с собой. Оно для вас главная директива. Желаю успеха.
Новгородцева уже писала мандат на листке из блокнота.
— Отпечатайте в комнате рядом. Когда сможете выехать?
— Хоть сегодня,— пробормотал Орион. Такого скорого назначения он не ожидал.
— Прекрасно. Возьмите с собой литературу, вы успеете получить ее в Центропечати. На большую помощь не рассчитывайте, решать все надо на месте. Почаще информируйте о положении дел. Вот вам майское обращение ЦК.
Поезд останавливался у каждого подъема. Пассажиры выходили в лес и пилили дрова. Набрав пары, паровоз толкал состав назад и лишь после этого, отчаянно пыхтя, с разбегу брал подъем и тащился дальше.
Стоя в тамбуре битком набитого вагона, Алексакис вспоминал недавний путь из Новороссийска в Москву.
Ехали дружной компанией. Перебирали события минувших дней, тревожились о судьбе оставленных в подполье товарищей, мечтали о скором возвращении. Теперь он ехал один. «Придется привыкать: в Вятке не будет рядом, ни Гавена, ни Назукина. Предстоит все решать самому, и ошибаться нельзя: представитель ЦК»,— думал он.
За окном непривычные для южанина картины: нежная белизна берез, разнолесье, перемежающееся сочной зеленью лугов.
Ближе к Вятке зачастили болота и обширные лесные гари. Местами поверх мха, травы, кустиков брусники стояла вода, ржавая у обочин, с гниющими в ней стволами упавших деревьев.
— Какова она, Вятка?— думал Орион.— Как живут здесь люди?..
Под неторопливый стук колес наползали сумерки. Кто-то достал крохотный свечной огарок и воткнул его в фонарь. Стекол в фонаре не было, тусклый огонек метался из стороны в сторону, причудливые тени прыгали по стенам, искрили цигарки, постепенно утихали разговоры. Орион еще долго не мог заснуть на своей верхней полке.
Поезд подошел к Вятке утром. Сразу его осадила толпа людей с мешками, баулами, корзинами. С трудом пробив себе дорогу, Алексакис вышел на окруженную добротными купеческими лабазами площадь.
Милиционер, в лаптях и без фуражки, с вылинявшей красной повязкой на рукаве, лузгал семечки.
— Как пройти в комитет партии? — подошел к нему Орион.
— Который?
— Большевиков, конечно,— удивился Алексакис — Так уж много у вас партий?
— Хватает,— неторопливо ответил милиционер.— Анархисты на Преображенской дом занимают, эсеры неподалеку от них. А большевики на Спасской. Иди прямо по этой улице, потом направо. Рядом с почтой они.
|
