|
Это действительно был мешок. Тот самый мешок, который «вязали» еще с петровских времен, о котором ему, посмеиваясь, не однажды рассказывал отец.
Сам отец лишь раз попался в мешок, но не раз «вязал» его для других. «Он вяжется просто,— припомнились отцовские слова.— Даже очень просто. Верхняя простыня складывается вдвое, а потом нижние ее края подворачиваются под тюфяк. Вот и все. Не попадешься, надеюсь, сынок?»
Стыдясь насмешек, Шмидт посмотрел на приятелей. Все они сидели в мешках. И каждый зубами пытался развязать добротные морские узлы. Вздохи, сопение, ропот наполняли дортуар...
Вновь скрипнула дверь, и в проеме ее выросла фигура Звегинцева:
— Что за шум, флотоводцы? Вы мешаете старшим! Догадка опалила Шмидта:
— Ну, едондер пуп!
Услышав такое, все почему-то притихли.
— Кто это так загибает? — грозно спросил старшекурсник.
— Я,— признался Шмидт, ожидая взбучки.
— Однако,— уважительно заметил Звегинцев.— Однако...— повторил он, с интересом глядя на Шмидта.— Поучиться можно... Всем немедленно спать!
И опять жалобно скрипнула дверь, закрываясь. И опять погас свет.
— Извинился бы! — потребовал из темноты недовольным голосом Володя Лесли.— Извинись и признайся: кто научил тебя так ругаться?
— Отец,— отозвался Шмидт.
— Ну и семейка,— подал голос Гиляровский.— Сразу видно: яблоко от яблони...
— Извинишься? — настаивал Лесли.
— Нет,— ответил Шмидт.— Сначала послушайте...
— Зачем? — упрямился Лесли.— Извинись!
— Пусть объяснит,— предложил Костя Толстой.— Тише, господа!
— Во время обороны Севастополя,— начал Шмидт,— встретил однажды мой отец очень расстроенного офицера-артиллериста. «Чем опечалены, поручик?» — спрашивает его. «Трудное дело, лейтенант,— отвечает тот.— Никак не могу извести на батарее матерную ругань».
— Ну и ну,— хохотнул Ставраки.
— Замолчи! — одернули его,— Не мешай! Шмидт продолжал:
— Отец посочувствовал: «А хоть пытались извести?»— «Еще бы! — отозвался поручик.— Вчера пристыдил я солдата. К чему, спрашиваю, ты такие плохие слова говоришь? Просто, значит, бессмыслицу мелешь. А если мелешь бессмыслицу, то и говори, например: «елки тебе палки», «эх ты, едондер пуп», «эх ты, ерфин-дер»...
Ставраки захохотал, и ему пригрозили:
— Всыплем! Шмидт продолжал:
— Отец похвалил поручика: «Отлично придумано! Что же служивый — понял?» — «Понял,— ответил поручик.— Сегодня я слышал, как этот служивый хвастал перед матросами: «Разве ваш боцман словом проймет? Куда ему... Вот наш командир, его сиятельство граф Толстой Лев Николаевич, ну и матершинник! Слова просто не скажет, так загибает, что и не выговоришь!»
Грянул такой хохот, что зазвенели стекла. Тотчас появились озадаченные старшекурсники.
— Эх вы, ерфиндеры,— успокоил их Лесли, воспрянувший духом.
Спустя годы В. Лесли особо отметит в своих воспоминаниях: «Шмидт не любил похабщины, которая так процветает в наших закрытых военных заведениях. Не терпел он неприличных анекдотов и циничного отношения к женщинам...»
Старшие, как и следовало ожидать, успокоились. А Лесли, сменивший тон, обратился к Шмидту от имени всех:
— Их козни мы еще долго будем терпеть?
— Недолго,— пообещал Шмидт.— И мы, бог даст, придумаем кое-что. А теперь спать: утро вечера мудренее.
| 
