|
По вечерам он приходил в сырную лавку, что стояла на Малой Садовой, неподалеку от Невского, приносил взрывчатку, минные запалы. И ночь напролет (не счесть, сколько их было!) вместе с Андреем Желябовым копал, копал, копал...
Очень скоро юному Шмидту откроется тайна Суханова, и на всю жизнь он сохранит светлую память об этом удивительном человеке.
Первый день весны выдался ясным и солнечным.
— Вся весна, значит, целый год будут прекрасными,— предположил Петр Шмидт и расстегнул верхние пуговицы шинели.
— Вероятно,— согласился с ним дядя и застегнул его шинель.— Форму одежды, юнга, надо соблюдать и в выходные дни.
Было воскресенье. Адмирал и юнга, посетившие утром кунсткамеру, решили прогуляться по улицам Петербурга. Они прошлись по Невскому, обогнули сырную лавку на Малой Садовой, направились в сторону Екатерининского канала.
По дороге обогнали двух прохожих, один из которых, с бородкой клинышком и проницательными глазами, удивительно напоминал Мефистофеля. Контр-адмирал раскланялся с ним.
— Кто это? — спросил Шмидт.
— Редактор журнала «Дело» Николай Васильевич Шелгунов,— ответил Владимир Петрович и вдруг крикнул изменившимся голосом: — В сторону! Живо! Ко мне!
Испуганный Шмидт едва успел отскочить и прижаться к дяде, как мимо них с гиком и свистом промчались конные казаки — копья вперед, шашки наголо. Следом пронеслись два извозчика. Один надрывно кричал другому:
— Ванька, дьявол, буде тебе бар возить: государя на четыре части разорвало!
— Как это? — ахнул впечатлительный Шмидт.
— Ничего не понимаю,— встревожился Владимир Петрович.— В чем дело? — обратился к тем, с которыми минуту назад здоровался.
— Бомба,— коротко бросил спутник Шелгунова.— Покушение на Александра Второго. Что вы сказали, Николай Васильевич?
Шмидт вопросительно смотрел на побледневшего «Мефистофеля», но тот ничего не мог сказать.
— Господа! — волновался совсем еще мальчик Шмидт.— Что произошло?
Это произошло в 14 часов 30 минут на Екатерининском канале. Две самодельные бомбы народовольцев были брошены в карету царя. Он скончался через час и пятнадцать минут. Погиб и тот, кто бросил вторую бомбу,— народоволец Игнатий Гриневицкий.
«Воля всевышнего свершилась; господу богу угодно было призвать к себе возлюбленного монарха»,— читал вечером в притихшем дортуаре экстренный выпуск «Правительственного вестника» Петр Шмидт.
— Чья воля? — как всегда, переспросил Ставраки.
— Всевышнего,— повторил Шмидт и удивился: — Воля всевышнего — воля народа? Ну и телеграмма! Представляете, какой был переполох?
Он был прав в обоих случаях. Телеграмма вызвала много кривотолков — пытались даже изъять газету с ней. А переполох Шмидт видел своими глазами.
По улицам Петербурга бегали городовые, запирали кабаки и харчевни. Правительство боялось бунта. Думали, что цареубийство было сигналом к восстанию. Разгоняли прохожих. В толпе, показалось Шмидту, мелькнуло лицо лейтенанта Суханова. Но это было только мгновение. Шмидта оттеснили в сторону суетившиеся жандармы.
Вечером, возвращаясь в училище, Шмидт задержался на Дворцовой площади. Все чего-то ждали. И вот на балконе над Салтыковским подъездом Зимнего дворца появился генерал-адъютант Лорис-Меликов. Жестом призвав к тишине, он возгласил о вступлении на престол Александра III.
В ночь на 2 марта Шмидт долго не мог уснуть. В смятении мыслей и чувств переживал он случившееся. «Что будет дальше? Каков новый царь? Кто они, народники? И самое главное,— думал Шмидт,— что делать? Как должен я ко всему отнестись?»
|
