|
 Памятна мне весна 1942 года, когда я был схвачен гестаповцами в местечке Лабанд, в Верхней Силезии. Восемнадцать суток продолжались пытки, допросы, издевательства. Довели меня до такого состояния, что я еле двигался. Выбили зубы, содрали ногти, сломали два ребра и пальцы правой руки.
Ничего не добившись, фашисты приговорили меня к пожизненному заключению в концлагерях. Наколотый номер 187822 до сих пор не дает забыть о зловещем комбинате смерти, имя которому Освенцим.
Здесь, однако, я пробыл недолго, месяца три-четыре, и с транспортом из ста восьмидесяти русских я поляков попал в Бухенвальд. Первое впечатление о нем — ослепительный свет прожекторов, наведенных на нас со всех сторон, плотное кольцо эсэсовцев, пинки, резкие выкрики команд, злобное рычание сторожевых собак... Картина, типичная для фашистского концлагеря, сильно угнетающая и, разумеется, не предвещающая ничего хорошего.
Все-таки в ней было и нечто новое для нас. Уже в самом начале нашего знакомства с Бухенвальдом, когда шла разгрузка транспорта, мы обратили внимание на окруживших нас заключенных с повязками «лагершутц» на рукавах. Они выглядели угрюмо, но никто не пускал в ход своих резиновых дубинок.
Но дороге в лагерь один из них на вопрос новичка ответил вполголоса: «Здесь полицаи не бьют заключенных. Мы такие же, как и вы». Никто не поверил его словам, и только потом, став старожилами Бухенвальда, мы поняли, в чем тут дело. Охрана из самих заключенных и другие органы лагерного самоуправления были созданы в Бухенвальде благодаря длительным тактическим маневрам антифашистского подпольного руководства. Относительная автономность внутрилагерных организаций помогала подполью направлять своих людей на нужные должности и в пределах возможного облегчать участь всех других заключенных.
Одним из первых, с кем я познакомился в Бухенвальде, был политический заключенный по имени Дмитрий. Он прошел на территорию так называемого малого лагеря, где в палатках находились мы, и стал искать среди нас земляков. Узнав, что я ленинградец, он очень обрадовался, и у нас сам собой завязался разговор по душам. А прощаясь, он сказал: «Жаль, пора возвращаться на свой блок, но мы еще не раз увидимся, Костя». То ли он позабыл мое настоящее имя, то ли перепутал с кем-либо, но я не стал возражать, и с тех пор меня многие бухенвальдцы еще и сейчас называют Костей.
Хорошо запомнилась мне и первая раздача пищи в малом лагере. Нам принесли бачок с баландой и целую корзину маленьких кусочков хлеба. Те, кто принес, объявили, что это сами заключенные дали для нас, кто сколько мог, из своего пайка. И хотя хлеба было недостаточно, чтобы накормить сто восемьдесят вновь прибывших, мы поняли, что в лагере сильно развиты товарищество и взаимопомощь.
Назавтра меня опять навестил Дмитрий, причем был он не один. Мне снова пришлось рассказывать о себе и о том, как я попал в концлагерь. Меня, в свою очередь, знакомили с бытом и порядками лагеря.
Так продолжалось больше месяца. А потом вместе с несколькими товарищами меня перевели в большой лагерь, в тридцатый блок, указали место за столом и место на нарах, а утром после аппеля я попал в рабочую команду Бау-3, на земляные работы.
Спустя несколько недель подошел ко мне старик в очках, с очень умным и хитроватым лицом. Не знаю, кем он был и каким образом очутился здесь, какую носил фамилию. Все его так просто и звали — Старик. Обычно он молчал и слушал, что говорят другие, но в нужный момент умел вмешаться, захватить инициативу разговора, кратко и толково разъяснить то, о чем другие жарко и бесплодно спорили.
Его внимание к себе я привлек тем, что как раз не принимал участия в спорах, держался замкнуто. Он решил вызвать меня на откровенность. Тогда, помнится, я высказался в том духе, что лишние разговоры бесполезны, а лучше действовать молча. На следующий день после отбоя Алексей Крохин — заключенный блока № 30 — позвал меня в помещение, где стояла кровать блокового. Здесь я увидел руководителей подполья Николая Кюнга, Ивана Ивановича Смирнова, Старика в очках, и еще двух русских товарищей, неизвестных мне. Сейчас не берусь дословно воспроизвести состоявшуюся беседу. Смысл ее заключается в том, что борьба с фашизмом ведется не только на переднем крае фронта, что ее надо вести и здесь, в суровых условиях плена. Крепким рукопожатием простились со мной товарищи, а я в ту ночь до самого подъема не смог уснуть, чувствуя, что наконец-то встретился с теми, кто непосредственно имеет отношение к подпольной организации Сопротивления. Но, конечно, в то время я и не догадывался, что бухенвальдское подполье существует уже давно, что оно носит массовый интернациональный характер.
Среди советских военнопленных еще в декабре 1941 года возникли первые подпольные группы. Их организаторами были Николай Симаков, Михаил Левшенков, Иван Ногаец и другие. Среди русских политических заключенных тоже действовало немало групп, душой которых были Василий Шук, Василий Азаров, Александр Купцов, Иван Ашарин и другие товарищи. 15 марта 1943 года состоялось тайное собрание актива; был избран центр русской организации подполья. В него вошли: И. И. Смирнов — ответственный за военный отдел, С. М. Бакланов, отвечавший за заготовку оружия, С. Д. Котов, возглавивший политическую работу среди узников, М. В. Левшенков, редактор подпольной газеты «Правда пленных», В. Н. Азаров. Во главе русского центра стоял Н. С. Симаков. А за безопасность организации, чтобы в нее не проник провокатор, и отвечал как раз Николай Кюнг, с которым я говорил в тот памятный вечер, в комнате блокового. Благодаря ему не произошло ни одного провала, хотя к моменту восстания русская организация насчитывала около тысячи трехсот человек.
Однажды Алексей Крохин подошел ко мне и сказал, что надо как-то уйти из команды Бау-3. В тот же день, подставив палец под пилу, я нанес себе рваную рану и получил шопунг — освобождение от работы. Когда закончился срок шонунга, меня направили в команду грузчиков, на железнодорожную ветку Бухенвальда. Там по заданию подпольной организации я работал как агитатор, а также выполнял другие поручения Алексея Крохина и Николая Кюнга. Здесь я пробыл до тех пор, пока авиация союзников не разбомбила эсэсовский городок и завод «Густловверке», расположенные в непосредственной близости от концлагеря. Тогда же была разрушена и железнодорожнная ветка. После этого я стал работать на втором блоке, уборщиком «помещения патологии».
Внешне этот блок ничем не отличался от остальных бараков. Внутри же его была скрыта настоящая фабрика по переработке человеческих костей и кожи. На моих глазах обрабатывалась татуированная кожа, которая потом шла на изготовление дамских сумочек, абажуров и прочих вещей. Это здесь из костей погибших узников делались броши, пряжки, предметы дамского туалета. Это здесь закладывали мертвецов в специальный котел, а потом собирали скелеты, которые рассылались по всей Германии. Из окна прозекторской я своими глазами видел, как во дворе крематория эсэсовцы вырывали изо рта трупов золотые протезы... Это всё маскировалось ученым словом «патология».
|
