|
Тысяча восемьсот восемьдесят второй год стал переломным в жизни Шмидта. В мировоззрении юноши произошел скачок. Он стремительно взрослел.
После казней народовольцев, которые не прекращались с весны 1881 года, в стране, по выражению В. И. Ленина, наступила пора «такой разнузданной, невероятно бессмысленной и зверской реакции, что наши демократы струсили, присели». Организатором этой реакции стал, по справедливой характеристике С. Ю. Витте, человек «ниже среднего ума, ниже средних способностей и ниже среднего образования» — Александр III.
— «...Мы, Александр Третий,— хором со всеми повторял Шмидт,— Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Грузинский, Царь Херсонеса-Таврического...»
Шмидт насчитал про себя еще 25 титулов, прежде чем услышал наконец: «и прочая, и прочая, и прочая».
— Уф! — вздохнул он.— Не проще ли было раньше? Например: Петр Великий. И все! Коротко и ясно. Господа, кто же заменит Папашу — Епанчина?
Контр-адмирал Епанчин был смещен с должности начальника училища сразу же, как обнаружилось, что в числе народовольцев оказались и выпускники Морского училища. По Морскому ведомству был издан суровый приказ, строго запрещавший воспитанникам высказывать вслух «превратные толкования». Сей приказ, узнал вскоре Шмидт, должен осуществлять новый начальник училища контр-адмирал свиты его величества Д. С. Арсеньев.
— Арсеньев,— рассказывал контр-адмирал В. П. Шмидт своему племяннику еще в прошлом году,— большую часть карьеры сделал при дворе. Его называют «придворным флотоводцем»...
А в последнее время, как узнал Шмидт, Арсеньев старательно учил великих князей Сергея Владимировича и Павла Александровича... бальным танцам.
В училище с этого, как сразу убедились Шмидт и его друзья, и начал Арсеньев. «Мы его,— свидетельствует товарищ Шмидта А. Н. Крылов,— считали за придворного шаркуна, и первое, на что он обратил внимание, были танцы,— он как-то сам пришел на урок танцев и показал, как надо держать даму в вальсе, и несколько раз с избранным им воспитанником, кружась, обошел весь аванзал, где происходил урок... Адмиральское ли это дело?»
Вполне адмиральское,— надеялись при дворе. И надеялись не случайно.
Шмидт с огорчением узнал, что после прелюдии с танцами Арсеньев прежде всего замахнулся на любимый всеми главный принцип воспитания. Он назывался принципом Крузенштерна — по имени того, кто его ввел. И звучал для Шмидта как прекрасная музыка: «Как можно меньше учить и как можно больше давать возможностей учиться самим». Руководствуясь этим принципом, Шмидт под началом опытных педагогов легко и с радостью осваивал морские дисциплины, а главное, занимался самообразованием в превосходной училищной библиотеке. Там он часами с упоением читал книги Некрасова, Белинского, Успенского, статьи Добролюбова, Герцена...
И вот для Шмидта практически закрылись двери в библиотеку, из которой сразу же изъяли «сомнительных» авторов. Новый принцип обучения и воспитания, введенный специалистом по вальсам и мазуркам, звучал теперь иначе: «Как можно меньше предоставлять воспитанникам возможностей учиться самим и как можно больше учить их тому, что им никогда не пригодится».
Закон божий, например, читал протоиерей Белявский. Богохульник и выпивоха, он внешне напоминал высокую мачту, на которую надели сутану, отчего и получил прозвище «Брам-стеньга» и почему-то еще одно, странное: «Коза в сарафане».
— Ослы! Стадо баранов!— взвивался протоиерей, размахивая руками.— Ужо доберусь я до вас, грешники! Ничего не учите!
«Грешники» посмеивались, они понимали, что добраться до них он не сможет, так как сам всегда грешил, и он знал, что они его не выдадут — не в характере этих юношей «фискалить» на кого бы то ни было, но держались они начеку. Накачавшись «смирновской», он обычно ночью приходил в дортуар, где искал в конторках «ереси» — запрещенные книги; спотыкался в темноте и бубнил вполголоса: «Яко тать в нощи, такожде пробирается среди овец своих заблудший пастырь...»
«Он и впрямь заблудший,— думал Шмидт.— Мы давно припрятали все запрещенные книги. Но какую еще, однако, «козу» нам подбросит Арсеньев?»
Арсеньев не заставил себя ждать. Уволил из училища передовых педагогов и решил показать успех своих мероприятий по учебной части. С этой целью приказал считать все баллы ниже «8» за неудовлетворительные, что вынудило учителей ставить «8» вместо «6». В результате балл средней успеваемости повысился на две единицы.
— Это просто нечестный фокус! — негодовал юный Шмидт, с детства приученный ценить и говорить правду.— Разве там, наверху, трудно в нем разобраться?
Александр Крылов, собеседник Шмидта, отрицательно покачал головой. Позже в своих воспоминаниях А. Н. Крылов напишет: «Так как новый генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович, по выражению Михаила Казн, представлял «семь пудов августейшего мяса», то он в этом арсеньевеком фокусе разобраться не мог и выразил ему свою августейшую благодарность «за повышение успеваемости».
Так «свитский адмирал», получивший от нового царя задание истребить в училище дух «превратного толкования», твердо взял курс на истребление всякого толкования с одновременным «повышением» успеваемости воспитанников. И воспитанник Шмидт, оказавшийся в гнетущей атмосфере новых училищных порядков, вынужден был продолжать самообразование за пределами Морского училища.
В дни увольнений он стал все чаще ходить в Летний театр. Там вечерами играл оркестр. Вход в сад был бесплатный. Публики здесь собиралось много, в особенности простой, нечиновной. Левые скамьи у оркестра, заметил Шмидт, занимали сплошь студенты и курсистки, воспитанники военных училищ.
Шмидт сразу веселел, когда попадал в их среду. Оркестр исполнял оперные увертюры, вальсы, марши, а в антрактах велись откровенные беседы. Обсуждались «Отечественные записки» Салтыкова-Щедрина. Толковали о последних статьях Михайловского, Лаврова, Шелгунова...
Здесь Шмидт познакомился с юнкерами Мацером и Акцентовичем, со студентами Брагинским и Редько, с сыном адмирала Никоновым. Все юноши были старше Шмидта на несколько лет. Они знали многое, о чем Шмидт только смутно догадывался. Вот почему он слушал их разговоры с жадным вниманием, ловил каждое слово.
— Мне трудно с тобой согласиться,— говорил Никонов Брагинскому, продолжая, как догадался Шмидт, давний спор.— Помнишь слова Джона Стюарта Милля? Он утверждал, что гражданин, убивший человека, который поставил себя выше закона, выше права,— такой гражданин совершил акт величайшей добродетели... Может, я не слово в слово, но смысл, думаю, точен.
— Нет, Сергей,— возражал Брагинский.— Сказал ты действительно слово в слово. Но смысл, извини, у Милля все же немного иной.
— Какой же?
— Интонация, помню, у Милля вопросительная. И еще он прибавил: сие есть серьезнейший вопрос морали. Понимаешь? Серьезнейший и морали!
— А вспомните,— подал голос Мацер,— слова лейтенанта Суханова...
Шмидт вздрогнул, услышав эту фамилию.
— Он говорил,— продолжал Мацер,— что каракозовский выстрел в царя рикошетом попал в полковника Лаврова. Помните? А идеи Лаврова,— заключил юнкер,— рикошетом попали в Суханова: подтолкнули поднять руку на жизнь императора. Какая из этого следует мораль?
— Да та мораль,— вступил в беседу Шмидт,— что мысли Суханова теперь рикошетом попали в нас.— Он смутился, добавил: — Извините, я говорю о себе...
— Все правильно,— приободрил Шмидта Никонов.—• Суханов перед казнью кинул в лицо палачам: «Я не один: среди моряков существуют мои друзья, которые теперь на воле». Он знал, что говорил. Он верил в молодые силы.
 — И все же террор...— хотел возразить Шмидт, но опять смутился.— А разве Лавров был офицером? — вспомнил он заинтересовавший его факт, поворачивая тему беседы.
— Да,— подтвердил Иван Акцентович.— Он был профессором математики в артиллерийской академии.
— Математики? — не сдержал удивления Шмидт.— Я считал его философом.
— Философией он увлекся потом. И стал — представляешь? — читать лекции не об интегралах, а о концепциях Прудона, Конта, Спенсера. Да еще как читать... Смело. С вызовом властям. Слушатели шли на его лекции валом. Его, конечно, арестовали. Лишили погон, кафедры, сослали в Вологодскую губернию.
Шмидт слушал с большим интересом.
— Но его уже знали,— продолжал рассказ Акценто-вича Брагинский.— За его судьбой следили. И не только, заметь, враги, но и друзья. Герман Лопатин из-под носа жандармов извлек Лаврова из ссылки.
— Что, было дальше? —торопил Шмидт.
— Лавров эмигрировал. Стал теоретиком, как сейчас говорят, революционного народничества. Что главное написал? Ну, прежде всего свои «Исторические письма». Он опубликовал их в журнале «Неделя» в 1869 году под псевдонимом Миртов. Неужели не читал?
— Нет,— искренне признал Шмидт.— Еще нет. Но уверен,— он с надеждой посмотрел на новых знакомых,— что познакомлюсь с ними. Не так ли?
Шмидту дали на несколько дней «Исторические письма» Миртова. Предупредили: «Это у нас единственный экземпляр. Будь осторожен!» Уединившись в училище, Шмидт приступил к чтению. Мысли Лаврова сразу увлекли, взволновали его. Он даже начал выписывать их: «Человек, начинающий борьбу против общественных форм, должен не только высказать слово... Нужно не только слово, нужно дело... Нужны энергические, фантастические люди, рискующие всем и готовые пожертвовать всем. Нужны мученики». Шмидт задумался над этой фразой. Мученики...
Предполагал ли кто-нибудь, что этот ясноглазый юноша станет и героем первой русской революции, и мучеником ее?
Вскоре Шмидт понял: надо выписывать все! Что же делать? И тогда он вспомнил о Лесли, о Толстом, о других верных товарищах и о том, чем они часто восхищались на словах, но еще ни разу не осуществили на деле,— о гектографе.
Настало время дела, решил Шмидт.
«Пятнадцати лет,— скажет Шмидт позже,— я совладелец гектографа, на котором мы с товарищами стремимся переиздать «Исторические письма» Миртова».
Это поступок «не мальчика, но мужа». Перед нами человек, твердо знающий, что он хочет.
Хроника жизни Шмидта
1882 год. Начало нелегальной революционной деятельности молодого Шмидта.
Из первого допроса лейтенанта П. П. Шмидта, арестованного после восстания «Очакова»:
«15-ти лет он, лейтенант Шмидт, переписывал печатными буквами «Исторические письма» Миртова и был совладельцем подпольной типографии».
С осени 1882 года Петр Шмидт знакомится с идеями видного публициста и социолога Н. К. Михайловского.
Встречался ли Шмидт с Михайловским?
Шмидт: «Я никогда не видел его, а только находился с ним некоторое время в переписке по вопросу «субъективного метода в социологии».
Что ему дала эта переписка?
Шмидт: «Михайловский утвердил меня в способности к правильному пониманию группировки общественных сил, к решению социологических проблем. В нашей переписке он признал за мною и остроту анализа, и широту обобщений».
Как в целом относился Шмидт к главному тезису «субъективного метода» Михайловского, согласно которому не массы, а «герои», «выдающиеся личности» творят историю?
Шмидт: «Движение не создается отдельными центральными личностями. Наоборот. Личности создаются движением».
Из воспоминаний А. П. Избаил:
«Петя был... в Морском училище, и я, живя в институте, могла видеться с ним только урывками. Но, встречаясь с ним на рождественских каникулах или летом, я не могла не замечать сложной душевной работы, которая в нем происходит. Он очень много читал, задумывался, и уже волновали его тогда социальные темы... Его тогда очень интересовали статьи Н. К. Михайловского. Это влияние, даже позже, когда он интересовался марксизмом, всегда продолжало жить в нем, а впоследствии, может быть, создавало кажущееся мало знавшим его людям противоречие в его взглядах. Но всякий, кто близко знал его, не мог не чувствовать удивительную цельность и гармоничность его мировоззрения...»
20 октября. Отец Шмидта женится на О. Н. Бутеноп, дочери промышленника-миллионера. «Отец,— отмечает А. П. Избаш,— был женат второй раз, и около него создалась новая, враждебная брату семья».
1883 год. Молодой Шмидт знакомится с видным экономистом П. А. Карышевым, ведет с ним дискуссии по вопросам экономики.
Из воспоминаний А. П. Избаш:
«Праздничные каникулы мы проводили у тетки, сестры матери,— А. Я- Эггёр. У нее в доме своим человеком очень часто бывал тогда молодой известный профессор-экономист Н. А. Карышев, приезжавший из Лесного. Он прекрасно пел, был очень жизнерадостен и остроумен. Мы, вся молодежь, с восторгом слушали его пение и смеялись его шуткам, но не раз где-нибудь в стороне от нас всех я заставала его в серьезной и горячей беседе с Петей. Это повторялось все чаще и чаще...»
Хроника жизни Шмидта
21 февраля. Дядя Петра Шмидта контр-адмирал Шмидт назначается командующим практической эскадрой Балтийского флота, а начальником штаба той же эскадры назначается капитан 1 ранга С. О. Макаров, с которым гардемарин Шмидт вскоре познакомится и которого будет с любовью вспоминать всю свою жизнь.
1 марта. Петр Шмидт познакомился со своим сводным братом Владимиром. Спустя годы лейтенант В. П. Шмидт станет флигель-адъютантом вице-адмирала С. О. Макарова, последним свидетелем его трагической гибели на броненосце «Петропавловск». Две страницы описания этой национальной трагедии войдут во все исторические книги, будут волновать все последующие поколения. «Трудно поверить,— скажет в 1956 году адмирал флота Советского Союза Иван Степанович Исаков,— но до сего дня не могу спокойно перелистывать эти две страницы, несмотря на то, что с той поры прошло пятьдесят лет и сам я прошел четыре войны».
Речь идет о двух страницах личного письма младшего брата старшему, лейтенанта В. П. Шмидта — лейтенанту П. П. Шмидту. Петр Петрович (первый читатель этих страниц) успеет до восстания «Очакова» передать в печать это важное свидетельство.
С 1 марта по 28 мая. Петр Шмидт выходит в первое учебное плавание на клипере «Гиляк». После морской практики в аттестации на воспитанника Шмидта будет сказано: «Способности к морскому делу — очень способен; исполнение служебных обязанностей — мало внимателен; поведение — хорошее». (Публикуется впервые.)
Из письма П. П. Шмидта:
«С шестнадцати лет я сижу на общественных науках, хотя море брало так много времени и сил, что и здесь у меня есть большие пробелы». (Публикуется впервые.)
29 сентября. Шмидт переводится из младшего приготовительного класса 5-й роты в первый специализированный класс 4-й роты. «В 1883 году,— свидетельствует В. Лесли,— наш выпуск пополнили еще 30 человек, поступившие по конкурсному экзамену в 4-ю роту, т. е. в первый специализированный класс. Это были великовозрастные юноши, окончившие какое-либо среднее учебное заведение. Из их-то числа и были революционеры Шелгунов, Бобровский, Хлодовский, Черневский, Александр Доливо-Добровольский и Бегичев...»
|
