|
Шмидту суждено было родиться, и расти в то историческое время, когда Россия после восстания декабристов вступила во второй этап освободительной борьбы с самодержавием. Это был этап революционного движения разночинцев. «Господствующим направлением, соответствующим точке зрения разночинца,— отмечал В. И. Ленин,— стало народничество».
Народничество, народники... Эти слова семилетний мальчик впервые услышал от матери. Летом 1874. года они ехали на пролетке подальше от знойных и шумных одесских улиц, к тишине Большефонтанского пляжа. Неожиданно возница остановил лошадей.
gdhjertyШмидт увидел молодых людей, которые в плотном кольце жандармов и полицейских переходили дорогу. Несмотря на окружение, они, показалось мальчику, шли бодро, с достоинством.
— Желябов,— услышал Шмидт чей-то звонкий голос.— Андрей! Запевай...
И над полем, садами, лиманом полилась в открытое море русская песня.
— Кто они, мама? — шепнул Шмидт.
— Народники,— печально ответила она, прижимая к себе голову сына.— Очень добрые, хорошие люди. Они несли в деревню книги, знания, свою любовь к народу...
— Почему они под конвоем? Мать вздохнула:
— Безумное лето...
Эти слова и запомнились мальчику. Он не мог их не запомнить, потому что потом слышал много раз: «безумное лето народничества».
«В народ!» — призывал тогда П. Л. Лавров, больше I известный читателям под псевдонимом Миртов. «К царству свободы!» — вторил ему неистовый М. А. Бакунин. И тысячи молодых людей — из Москвы и Петербурга, Киева и Одессы, Харькова и Вильно — пошли в деревню — в народ.
Не многим удалось «уйти в народ». Третье отделение департамента полиции ловило и сажало в тюрьмы самоотверженных людей. И число арестованных быстро росло.
— К следствию привлечено уже более семисот человек,— услышал однажды Петя слова матери, обращенные к отцу, и предположил:
— Государь, если узнает, сразу всех освободит? Мать ответила с грустью:
— Их будут судить.
Из числа арестованных по указанию Александра II выбрали самых активных борцов. Царь приказал их «публично судить». Несколько лет тщательно готовился «процесс-монстр» по делу 193-х революционеров.
Об этом процессе Петр узнал уже в Бердянске. Здесь, в доме градоначальника, четыре долгих месяца подготовки горячо обсуждались все драматические подробности небывалого процесса. И особенно волновалась мать, хотя ей строго-настрого запретили вообще волноваться. Но и рождение седьмого ребенка, и неизлечимая болезнь, о которой она все знала,— ничто не могло заслонить ее интерес к финалу «процесса-монстра». Сын запомнил едва ли не последние слова матери: «Я так переживаю за них! Оправдают ли Софью Перовскую? Что скажет в защиту героев князь Мышкин?» — «Все обойдется, Катюша,— утешал и хмурился отец.— До них ли тебе сейчас, родная?»
— Ей было дело до всех,— тосковал на поминках Е. Я- Шмидт приехавший из Петербурга Владимир Петрович Шмидт.— Финал дела 193-х потряс бы ее. Князь Мышкин — представляете? — назвал суд домом терпимости.
— Да,— отозвался отец Шмидта,— Катюшу нельзя было волновать. Но она просила меня вырезать все заметки о суде. Я исполнял ее волю, но не показывал их. Одна заметка мне особенно запомнилась. Ее написал корреспондент газеты «Тайме»: «Я присутствую здесь вот уже два дня и слышу только, что один прочитал Лассаля, другой вез с собой «Капитал» Маркса, третий просто передал какую-то книжку своему товарищу...» — Отец искренне недоумевал: — Разве за такое можно судить?
— «Капитал», положим, капиталу рознь,— осторожно возразил англичанин Джон Гриевс, хозяин завода по изготовлению жаток.— О господине Марксе в Европе много говорят...
Мало что понял тогда Шмидт. Но понял, что этот суд приковал внимание всей России. Что многие в доме отца все же считали суд излишне «терпеливым». Десять лет каторги Ипполиту Мышкину, оправдание Перовской, Желябова они назвали «актом либерализма».
Засыпая, Шмидт думал: что предпримут герои после казни царя?
|
