|
Шмидту недолго пришлось ждать ответа на этот вопрос.
Однажды — была середина марта — Володя Лесли заглянул в курилку:
— Господа, послушайте, что я достал в старшей роте. Этот манифест народовольцы отпечатали в сотнях экземпляров, разослали по многим адресам, а один — на имя Александра Третьего... Нилов, посторожи у дверей! Магистр, читай!
— «Ваше величество! — читал Шмидт.— Вполне понимая то тягостное настроение, которое вы испытываете в настоящие минуты, Исполнительный комитет не считает, однако, себя вправе поддаваться чувству естественной деликатности, требующей, может быть, для нижеследующего объяснения выждать некоторое время. Есть нечто высшее, чем самые законные чувства человека: это долг перед родной страной...»
Шмидт перевел дух. Посмотрел на товарищей. Они слушали с напряженным вниманием. В их глазах он увидал восхищение, удивление, испуг.
— «...Мы не ставим вам условий,— продолжал Шмидт.— Пусть не шокирует вас наше предложение. Условия, которые необходимы для того, чтобы революционное движение заменилось мирной работой, созданы не нами, а историей. Мы не ставим, а только напоминаем их. Этих условий, по нашему мнению, два:
1) общая амнистия по всем политическим преступлениям прошлого времени, так как это были не преступления, но исполнение гражданского долга;
2) созыв представителей от всего русского народа для пересмотра существующих форм государственной и общественной жизни и переделки их сообразно с народными желаниями».
— Революционеры требуют, стало быть, созыва Народного или Учредительного собрания,— прокомментировал Шмидт.— Нилов, порядок?
— Полный! — донеслось от двери.— Никого. Что там дальше?
Шмидт заканчивал чтение:
— «...Итак, ваше величество,— решайте. Перед вами два пути. От вас зависит выбор...»
— Полундра! — крикнул Нилов.— Появился ротный с каким-то жандармом... Бежим?
— Ни с места! — приказал Шмидт.— У кого есть спички? Быстрее...— Он разорвал манифест, поджег клочки бумаги. Через минуту в обрезе с водой плавали только окурки и чуть-чуть сажи, самая малость. Петр повернулся к Толстому: — Костя, песню!
Толстой затянул фальцетом:
Прощай, мой Петербург прекрасный,
Отчизна, родина моя!
Погибну я, пловец несчастный,
Средь бурь, волнующих моря!
И тут же грянул дружный хор: «Погибну я, пловец несчастный...»
— Они еще поют...— то ли подивился, то ли порадовался ротный, входя в помещение.
— Смирно! — скомандовал Шмидт и доложил: — Воспитанники пятой роты, господин лейтенант, готовят репертуар к морской практике в Кронштадте.
Ротный был явно взволнован. Он не подал команду «вольно» — забыл, наверное,— и повел странную речь. Кто-то, оказывается, принес в училище какую-то прокламацию. И она уже ходит по рукам, будоража, как выразился ротный, «совсем еще неокрепшие умы».
— Представляете? — покраснел от возмущения лейтенант.— Грязная прокламация социалистов в наших чистейших стенах!
Шмидт и передние ряды воспитанников сохранили подобающее выражение лиц, но задние ряды позволили себе улыбнуться. Улыбки сразу погасли, когда жандарм почувствовал запах жженой бумаги...
|
