|
Мне самому довелось быть председателем коммуны в Сетном. Я знал, что у немцев самое превратное представление о нашей деревне, но ответил на вопрос сдержанно: «У нас в Сетном дружно работали, вовремя всё убирали, и плата на трудодни удовлетворяла людей». На немцев произвело впечатление, что я не стал чересчур расписывать достоинства нашей жизни, они сразу заговорили доверчивее и задали еще много вопросов.
А через два дня Френчке вызвал меня в парадную комнату для внушения: «И бауэр может оказаться в концлагере, если его батрак рассказывает о революции 1917 года».
Однажды мы вышли в поле с четырнадцатилетним внуком Френчке.
— Вот видишь, я внук бауэра, а тоже работаю. У нас и Германии все работают! — похвалился Юргель.
— Но Бруно или Шмидковский работают больше тебя, а живут гораздо хуже!
Юргель не нашелся, что ответить, а я стал рассказывать о наших комсомольцах, которые могут работать и одновременно учиться.
— Но разве в России есть ученые, которые смогут учить студентов! Там одни бандиты-партизаны!
Я решил быть терпеливым: сперва спокойно рассказал про наши школы, институты, университеты, а потом наговорил о партизанах, которые представлялись этому юнцу, напичканному официальной пропагандой, злодеями. Но терпения хватило ненадолго, и я показал следы от ран, полученных в партизанском лесу. Сам не знаю, как это получилось.
Теперь нужно было ждать беды, но вышло иначе. Юргель стая тянуться ко мне и всё больше заинтересовывался жизнью нашей страны. Лучше узнал я и батрачивших на ферме людей. Никто из них не проявлял враждебных чувств к русскому народу, но каждый мечтал стать бауэром на днепровских или донецких землях. Нацистские газеты обещали такую возможность в самом скором времени. Лишний раз пришлось убедиться, как умеют уродовать души пропаганда Геббельса.
Был на форме слабоумный батрак Вилли. Каждое утро хозяин объяснял ему всё, что надо сделать за день, и каждое дело обозначал узлом на специальной веревочке: выполнял первое распоряжение — развязывай первый узел. Так вот, слабоумный Вилли тоже готовился хозяйничать в «восточных землях».
С первых дней, проведенных в деревне, я стремился наладить контакт с большой группой людей, угнанных с Украины, из южных русских областей и работавших поблизости у крупного землевладельца Маннкопфа.
Вместе мы могли бы начать борьбу с фашистами, особенно с таким отъявленным нацистом, каким был сам Маннкопф. Могли бы сообща подготавливать и побеги.
Горячо откликнулся на мои предложения молодой парень Федор Запевалов, нашлось еще много людей, готовых для борьбы, но один из немецких батраков, случайно узнавший о наших приготовлениях, донес обо всем Маннкопфу.
Медлить не приходилось. Я ушел, не представляя даже примерно маршрута. Деревня Баххоф уже скрылась за пригорком; как вдруг сзади послышался шорох велосипедных шин. Это Юргель догонял меня с рюкзаком, в котором были продукты и одежда. «Мы еще увидимся!» — сказал тогда мальчик. Прошло больше двадцати лет, я ничего не знаю о Юргеле, но хочется верить, что он стал настоящим человеком.
После двадцатидневных блужданий я попал в руки полиции, снова бежал и снова был задержан. Теперь я оказался в камере № 14 Потсдамской тюрьмы. На допросах избивали так, что у меня стала пропадать память.
Затем была тюрьма в Дессау. Оттуда нас направили эшелоном в Лейпциг. В дороге я еще раз бежал, но опять всё окончилось неудачей. 5 мая 1943 года меня привезли в концлагерь Бухенвальд.
Товарищи — Дмитрий Федоров, Иван Юринов, Сергей Ярагин — помогли мне выдержать первые недели Бухенвальда; их организованность и постоянная взаимопомощь внушали уверенность, что и за стенами комбината смерти люди могут быть сильными.
Вскоре меня направили в филиал Бухенвальда — «Дору». Я оказался приписанным здесь к взрывной команде. Мы уже знали, что в подземных галереях «Доры» изготавливается ракетное оружие, и старались на каждом шагу по возможности задерживать работу.
Пробуривая канал для закладки патрона, я стал подводить к нему второй замаскированный снаружи ход, и тогда взрыв не дробил камни. Продвижение галереи в глубь скалы останавливалось. Потом такую же хитрость применили другие взрывные команды, в которых я ни с кем не был знаком. Может быть, они как-нибудь заметили мои вторые каналы, а скорее всего сами пришли к такой идее — ведь очень много русских, поляков, датчан, немецких политзаключенных только и думало о том, как бы задержать производство «чудо-оружия».
Я еще под Сланцами отрастил бороду, чтобы походить на пятидесятилетнего Оршева, за которого себя выдавал. Теперь это «украшение» стало подводить. Эсэсовцы приметили, что там, где работает бурильщик с большой бородой, взрывы гремят впустую. Правда, товарищам удалось убедить охрану, что я просто неумелый работник, но тогда меня перевели на откатку породы.
Нужно было выводить вагонетку к отвалу и ссыпать груз строго в указанном месте. Освоившись, я стал резко тормозить вагонетку на повороте в самом начале рельсового пути. Груз опрокидывался, загромождал рельсы.
Много раз я удачно повторял эту операцию, но потом опять охранник заметил мою бороду.
После зверских побоев меня всё-таки снова толкнули к вагонетке, рабочие руки были нужны. Переждав, пока сменится охрана, я опять принялся за свое. Но однажды вагонетка придавила меня самого, и я потерял сознание.
О том, что было дальше, я узнал от Василия Васильевича Иванова, бывшего заключенного «Доры», который живет сейчас в Ленинграде. Посчитав за мертвого, фашисты бросили меня на грузовик с трупами, который шел из подземелий «Доры» к крематорию Бухенвальда. Ничего этого я не помню.
Очнулся, когда русский парень уже у самого крематория держал меня за плечи и, сам себе не веря, спрашивал: «Жив?» Дальше у меня опять провал в памяти. А потом я увидел себя в ревире — лагерном лазарете, куда доставили меня товарищи. Поднял руку, посмотрел на свет — ладонь просвечивала, обозначивались темными линиями только сухожилия и кости.
Сознание вернулось, но слабость всё увеличивалась. Выжить я не думал. Но вот прозвучал «бухенвальдский набат» — началось знаменитое восстание узников. А вскоре пришло и освобождение, пришла победа. Мы встретили этот день измученными, но непокоренными. Сил для сопротивления хватило, потому что мы любили родную землю, и эта любовь оказалась сильнее Бухенвальда.
| 
