|
 В июне 1941 года я работал в Сланцевском районе Ленинградской области, там и застала меня война. Когда захватчики подошли к нашим местам, в районе сформировались партизанский отряд, и я вошел в его состав. 12 июля ночью мы ушли в лес, а в четыре утра в Сланцы ворвались вражеские мотоциклисты, над нами, над нашими березами и соснами полетели самолеты с крестами на крыльях.
Началась партизанская жизнь. Были перестрелки, засады, но запомнился один октябрьский день, когда пришлось стрелять самому и слышать выстрелы врагов. Я услышал и увидел более страшное.
Это было 13 октября 1941 года. Мне поручили разведать обстановку на переправе через реку Лугу. Стало чуть-чуть светать, когда я вышел к переправе у села Сабск и выбрал себе место для наблюдения в прибрежных зарослях. В Сабске сгорело много домов, над пепелищами еще виднелся дымок. Вдруг на другом берегу послышался крик. Фашисты гнали к переправе детей, стариков и женщин. Несколько женщин несли на руках грудных детей. Всё это были эвакуированные ленинградцы, попавшие и руки гитлеровцев.
Людей штыками толкали к переправе. Сбита она была наскоро: всего по три, а то и по два связанных между собой бревна. Перил не сделали. Взмахнув автоматом, фашист первыми погнал на переправу детей: в основном дошкольников. Под бревнами бушевала холодная октябрьская вода, там всё кипело, пенилось.
Дети вышли на мостки, как они сейчас переходят иногда городскую улицу: держась друг за друга. Девочки плакали, но тихо, испуганно. Солдат толкал к бревнам тех, кто не решался сделать первый шаг.
И вот дети уже идут по бревнам, высоко над шипящим потоком. Первый благополучно достиг другого берега, я поревел дыхание, но в этот момент раздался отчаянный крик, один из мальчиков пошатнулся и сорвался в воду. Он сразу же исчез в водовороте. Другие, шагнувшие перед тем на мостки довольно уверенно, приостановились, начали отчаянно балансировать руками. И еще раздалось несколько всплесков. Враги спокойно смотрели, как падают дети.
На разведку мы ходили без оружия. Был случай, когда партизан из нашего отряда, слапцевский шахтер, задержанный вражеским патрулем, совсем было убедил фашистов, что никакого отношения к партизанам не имеет, но у него нашли гранату... С тех пор разведчики не брали с собой даже ножей. И будь у меня автомат, я бы не смог удержаться...
Переправа была уже окончена, когда метрах в двухстах ниже по течению вода вынесла на берег женщину, прижимавшую к груди какой-то сверток. Туда бегом бросился фашист и ударом штыка в грудь свалил женщину. Ночью я подошел к этому месту. На груди у мертвой ленинградки лежал ребенок, штык прошел и через его тело.
Сила ненависти, давшая впоследствии возможность выдержать пытки Бухенвальда, пришла ко мне именно тогда — у переправы через Лугу. И в каждом партизанском бою у меня перед глазами были падающие с мостков дети.
Народные мстители искали встречи с врагом. Меня контузило, ранило в руку, в грудь. После еще одного тяжелого ранения я оказался в сельской больнице. Меня оставили здесь под видом местного крестьянина, пострадавшего от случайного выстрела. Выздоровев, я сумел раздобыть паспорт на имя Семена Степановича Оршева. Фотография на документе запечатлела лицо пожилого человека. Чтобы выглядеть старше, пришлось отрастить длинную бороду. Она спасла от казни (без документов меня расстреляли бы как партизана), но не избавила от неволи.
Дни плена начались для меня в лагере на территории Псковского аэродрома. Потом нас перевезли в польское местечко, расположенное поблизости от бывшей советской границы. Лагерь представлял собой квадрат, два на два километра, обнесенный четырьмя рядами колючей проволоки на высоких столбах. Мы были раздеты и разуты.
Каждый день умирали обмороженные, ведь днем и ночью полуголые люди оставались на открытом всем зимним ветрам ровном плацу. Чтобы спастись, мы начали копать норы-убежища. Окаменевшую землю нечем было взять, в нее впивались окровавленными пальцами. Мы выкапывали воронку в шестьдесят-семьдесят сантиметров, а дальше шел песок, выбрать который было уже сравнительно легко.
Внутри убежища настилали то, что оставалось от одежды, а горловину закрывали бумажными мешками. Для этой работы собирались сначала по трое, потом по пятеро, а когда совсем ослабели — по девять человек. Девятым всегда был тот, кто сам уже не мог долбить мерзлый грунт. За него вгрызались в окаменелую землю товарищи.
Но спасительная идея для многих обернулась гибелью. В апреле пришло долгожданное тепло, засверкало весеннее солнце. От солнца нас всё-таки не могли отгородить колючей проволокой, как отгородили от всего мира. Когда температура поднялась, наши убежища начали обваливаться, погребая под оттаявшей землей людей.
В мае узников часто выстраивали, пересчитывали. Увеличили до литра суточную норму похлебки. Вскоре стали подбирать людей для транспорта, который отправляли в глубь Германии. Брали на него всех способных двигаться без посторонней помощи. Из ста таких оказывалось человека три.
На втором транспорте увозили тех, кто мог передвигаться с палкой. Мои раны гноились, я совсем ослабел и попал только в пятый по счету транспорт. В пятом были люди, которые уже не могли увернуться, когда на них замахивался гитлеровец.
Эшелон остановился в пригороде Берлина. На новом месте лучше кормили, давали по триста граммов хлеба в день. В первое время смертность увеличилась, ведь для крайне истощенных людей резкая прибавка еды оканчивается трагически. Потом оставшиеся в живых почувствовали себя лучше.
Нас выстраивали теперь по шесть — восемь раз в день и при этом следили, чтобы после построения каждый попадал в новый барак. Очевидно, нацисты уже знали, что наши люди быстро сплачиваются, и не ждали от такого сплочения ничего хорошего для себя.
Наконец перед нашим строем появились немолодые розовощекие бауэры — зажиточные крестьяне. В их хозяйства нас направляли поодиночке или по нескольку человек. Я уехал со стариком Френчке. Он заплатил за меня тридцать шесть марок и всю дорогу напоминал про них, добавляя, что вряд ли такой изможденный человек, как я, сможет отработать хотя бы пять марок.
Немецкий язык неплохо давался мне еще в школе, а уловить смысл стариковской скороговорки было и совсем легко, цифры тридцать шесть и пять повторялись слишком часто.
Наш путь окончился в местечке Баххоф (округ Бранденбург). Френчке не пожалел для меня картошки и хлеба, ведь работа предстояла тяжелая. Больше двух месяцев рыл я потом котлован для водоема. Его надо было рыть глубиной в десять метров и отвозить землю за два километра на ручной тачке в овраг.
Рядом трудились батраки-немцы — Бруно, Шмидковский, Милан. Как-то они начали жаловаться на свою судьбу, а я рассказал историю раздела помещичьей земли в родном селе Сетном на Белгородчине. Слушали меня очень внимательно, потом спросили о колхозах.
| 
