|
4 октября 1957 года Советский Союз запустил первый искусственный спутник Земли, сделал первый шаг во Вселенную. Кто же дерзнул на столь небывалый в истории шаг? Их тысячи. Великая Октябрьская революция раскрепостила творческие силы народа и позволила ему в ряду других блистательных побед осуществить прорыв в космос. Советские ученые, инженеры, техники, рабочие послали в заатмосферное пространство первый в мире искусственный спутник Земли.
Им, открывшим двери в космос, стоит монумент в Москве.
В славной плеяде первооткрывателей новой, космической эры был и великий русский ученый Сергей Павлович Королев.
 Тысячи людей работали рядом с Сергеем Павловичем, видели в нем человека завидной воли и редкой работоспособности, острого, проницательного ума и научной интуиции, удивительной дальновидности и широты взгляда.
Человека фанатически преданного работе и очень человечного. Таким запомнился Сергей Павлович многим, кто сто знал. Его соратники по работе переняли от Королева его стиль организации труда. Он воспитал тысячи учеников и последователей, которые сегодня продолжают его дело. Таким знала его и я.
У каждого человека есть начало пути. Мне захотелось найти это «начало» Королева, когда зародилась его «одна, но пламенная страсть». На земле не так уж много мест, связанных с именем Королева, хотя земляне обязаны ему эпохальным поворотом истории. И я поехала по местам его юности, разыскала людей, знавших его почти полвека назад, подняла в архивах документы, хранившие лучше, чем память, события давно минувших дней. Мне удалось найти учителей Королева, его одноклассников и друзей, однокурсников по институту и профессоров, учивших его, летчиков, с которыми Сергей Королев начинал летать, и конструкторов, с которыми он делал свои первые проекты. Немало интересного открылось мне в архивах, например протокол заседания, на котором обсуждался проект Королева, разработанный им в семнадцать лет. И вот каким он мне представился по рассказам, документам и по воспоминаниям, совсем юный Сергей Королев в свои шестнадцать-семнадцать лет.
Сергей прыгнул с подоконника, схватился за ветку и повис, раскачиваясь, как обезьяна. Сзади что-то не пускало. Покрутившись в воздухе, он попытался высвободиться, но...
— Ш-ш-ш-ш,— шипел внизу Жорж Калашников.— Тебя схватил Темцуник и хочет привязать к уксусному дереву.
Сергею было не до шуток.
— Подтяни сам себя за шиворот,— не унимался Жорж.
Внизу беззвучно давились от смеха друзья. Почти вывернувшись наизнанку, Сергей избавился от вцепившейся в спину колючей ветки и прыгнул на землю.
— Бежим!
По-кошачьи пригибаясь к земле, выскользнули за ограду школы, и, только когда вышли на Старопортофранковскую, Сергей Королев дал тумака Калашникову.
Прошла революция, гражданская война, интервенция — не учились ребята. А теперь наверстывали упущенное. Занимались, занимались и вдруг сбежали всей группой. Преподаватель математики Федор Акимович Темцуник запаздывал, мальчишки немного подождали и — через окно.
На минуту в душу Сергея закралось раскаяние: отчим так старался устроить его в строительную профшколу, расхваливал ее преподавательский состав, который действительно оказался отличным. Отчим говорил Сергею: «Ты получишь там образование и профессию». В школу Королев пришел, когда учебный год уже начался, надо было догонять. И вдруг удрал с занятий...
— Не плачь, Котька, пусть лучше поплачут твои денежки. Слушай сюда, я расскажу забавную историю...
Жорж привлекал Сергея. Ворот рубахи у Калашникова небрежно расстегнут, темные густые волосы вечно падают на глаза. Этот паренек в свои неполные семнадцать лет был настоящим одесситом не только по рождению — по характеру, по образу мыслей и темпераменту. Безмятежно выстукивал он своими «баретками» на деревянной подошве по пыльной одесской мостовой и вел за собой ватагу ребят. Спустились по Херсонскому спуску и узкими улочками, проходными дворами вышли к Хлебной гавани. Хлебной называли ее по привычке, хлеб давно сгружали в другом месте. Мельница Вайнштейна — ее тоже называли так по привычке: предпринимателя Вайнштейна два года как и в помине не было — пока пустовала. А отлогий берег рядом с мельницей облюбовали одесские мальчишки.
Бросив на камни свою одежду, ребята полезли в воду. Затонувшая землечерпалка лежала в море точно кит, привыкший жить у берега. Мальчишки подплывали к «киту» и, вскарабкавшись ему на спину, ныряли в прозрачную черноморскую воду.
Сергей лежал, распластавшись на «ките», подставив жаркому одесскому солнцу плечи. Он наблюдал, как плавает Валя Божко: входит в море всегда немножко боком, сильным взмахом левой руки подминает под себя воду и скользит по ее поверхности, легкий, стремительный. У Вали нет кисти правой руки: ее «прошили» пулями интервенты. Он был очень худ и очень высок, носил длинные волосы и поражал всех бурной жизнерадостностью. Сергей подумал: наверное, эта пуля, отнявшая у Вали руку, дала ему такой заряд, что он стал очень любить жизнь и твердо знал — надо бороться за нее. И за себя. Лишившись руки, он решил стать строителем; получив инвалидность, занялся боксом, и удар его левой славился в Одессе. Один возглас «Валя Божко!» — и драчуны тотчас разбегались. Валя был отличным пловцом. Сергей помнит, с каким азартом учил его Валя на Австрийском пляже нырять с двухметровой высоты: «Коснешься воды — и тут же выгибайся, как рыба...» Сергей научился нырять и плавать как рыба.
...Нырнули всей компанией и поплыли к проволочному заграждению, за которым была территория гидроавиации. Завидев неподалеку летчика, повисли на проволоке.
— А вы почему сегодня не летаете? — вежливо и сочувственно спросил Сергей.
— Механик у меня сбежал,— признался летчик. И ребята услышали доверительный рассказ: — Получили мы недавно «савойи» — итальянские гидросамолеты. Распределили машины, а мне старую «девятку» оставили. Я не против: привык к ней. А чтоб не обидно было, взял да и написал на борту: «Сокол». Русаков тут у нас есть, может, видели, с баками такой... как загоготал: «Вот те «Сокол»! Лодка-то старая, приходишь из полета — тут кусок перкаля висит, там...» И вот приехал недавно в отряд начальник один. Выстроили все машины, как на парад,— Шляпников, наш начальник, парады любит. Летчики стоят одеты с иголочки. Только моя «девятка» заштопанная, потертая. Начальник к румынам лететь собрался, вести переговоры. Ну, понятно, ему лучшую машину. Ведут к новенькой «савойе». А он вдруг подходит к моей «девятке». «Вот я на этой и полечу,— говорит.— Старый конь вернее молодого». Все так и ахнули.
Взлетели мы. Только далеко улететь не пришлось. Здесь, за Большим фонтаном, будто кто схватил за штурвал: перестали работать рули глубины. Посадил я машину в море, подрулил к берегу, осмотрел рычаги управления. Болты съедены. Заменили. Снова взлетели, взяли курс на Днестр. Так вот, значит, возвращаемся мы с Днестра поздно вечером, летим вдоль берега, а береговые батареи по нас лупят: забыл начальник во всей этой суматохе предупредить командование о нашем обратном полете. Приказывает мне: «Огней никаких!» Так и идем: один маяк да луна — все освещение. Посадил все же я свою «девятку» вон там за волнорезом. Втащили лодку в ангар. Механик! Где механик? А его и след простыл. Думаю, его это рук дело — болты. Никто к самолету, кроме него, не прикасался. Сбежал ведь, словно сгинул, сукин сын... Вот я и гуляю.
Летчик замолк, поднялся со свай и, приставив руку козырьком к глазам, стал вглядываться вдаль. Мальчишки тоже. Там, где сходилось море с небом, видны были летающие точки. Авиационный гидроотряд охранял советские берега.
— Наши возвращаются,— летчик подошел к деревянным спускам и стал ждать.
Садились самолеты далеко за волнорезом и на тихом ходу подруливали к деревянным спускам. Не успел еще первый самолет коснуться причала, как на берег высыпали матросы в тельняшках, бескозырках и парусиновых робах. На ленточках золотом выведено: «Гидроавиация Черного моря». Они цепко хватали лодки за борт. Придерживая за крылья, осторожно поднимали по деревянным настилам, на минуту останавливались, пока выберутся из кабины летчик, летчик-наблюдатель, моторист, и, чуть приподняв с мостков, ставили лодки на тележки и увозили их в ангар. Матросы работали четко, быстро, казалось — играючи, как грузчики в Одесском порту. И были так же небрежно-грубы, как грузчики.
...По утрам Сергей Королев занимался в строительной профшколе, а после уроков неизменно шел купаться в Гидроавиацию — так называли этот кусочек моря и пляжа, прижатый с одной стороны стеной судоремонтного завода, с другой — проволочной изгородью морского авиационного отряда «ГИДРО-3». Улучив момент, Сергей всякий раз заговаривал с кем-нибудь из гидроотряда.
— Ты чего, парень, все высматриваешь? Тебе что надо? — окликнул как-то Сергея часовой. Он честно нес службу.
И тут из ангара, раздвинув в обе стороны зеленые брезентовые шторы, вышел человек тремя-четырьмя годами старше Сергея, на ходу вытирая руки мотком спутанной пряжи. Одет он был в тельняшку и морскую фуражку. Весь какой-то розовый, чистый, несмотря на свое замасленное одеяние. Сергей вылез из воды и в одних трусах пошел навстречу. Тот как знакомому подал руку: Долганов. Механик. А те кого? Самолетами интересуешься? Пойдем».
Сергей не ожидал такого приглашения, но принял его с радостью.
Бублики, горячи бублики.
Берите бублики, народ честной,—
донеслось из ангара.
- Иван Савчук,— кивнул механик,— самый веселый парень у нас в отряде.
Берите бублики, гоните рублики...
И вдруг песня оборвалась.
- Ребята! — закричал Иван Савчук.— Долганов еще одного моториста из моря выловил! Богатый же у тебя улов сегодня, Вась!
Механик Долганов, самый молодой в отряде, его наминали не иначе как Вася, подошел к деревянной тележке, на которой лежал снятый с гидросамолета мотор, и, разыскав старый ящик, поставил его перед Королевым. Сергею сидеть на этом «кресле» было неудобно. Но, поеживаясь от холода, он внимательно слушал наставления Долганова по моторному делу. Механик ловко орудовал ключами, отвертывая то одну, то другую деталь, называл ее. Разобрав по винтикам мотор, он протянул Сергею ключи и неожиданно предложил:
— Собери!
Сергей растерялся, но ключи взял и, вспоминая объяснения механика, принялся за дело. Он так углубился в работу, что не заметил, как двери мастерской распахнулись и в просвете появился человек в летной морской форме. Он быстрым взглядом окинул мастерскую и направился прямо к столику Долганова. «Шляпников,— успел шепнуть Сергею механик,— начальник отряда».
— Это еще что за привидение?! — грозно посмотрел начальник на Долганова, будто это он, а не Королев стоял перед ним навытяжку в одних трусах.
— Александр Васильич... Он помогает,— растерянно сказал механик.
Шляпников продолжал смотреть гневно.
— Может, вы себе завтра русалок в помощники приведете?
— Александр Васильич... Он ведь интересуется...
— Одет, говорю, не по форме! — гаркнул Шляпников.— Два наряда вне очереди!
Шляпников повернулся на каблуках и, не сказав больше ни слова, вышел.
— Что будем делать? — растерянно проговорил Долганов.
— Как что? Выполнять наряды! — обрадовался Сергей.
— Но тебя ж завтра сюда не пустят. Часовой...
— А я опять заплыву!
Сергей вставал вместе с солнцем — полеты начинались с рассветом — и, наскоро умывшись, тихо спускался по лестнице, боясь разбудить отчима — тот уже начинал сердиться: не по душе ему было это слишком бурное увлечение авиацией, боялся, как бы оно не отразилось на учебе Сергея. А Сергей часа за четыре до начала занятий в стройшколе был уже в гидроотряде. Вставал в цепочку к матросам, подхватывал вместе с ними гидросамолеты, ставил их на тележки и подвозил к спускам, осторожно переносил на деревянные помосты и еще более осторожно скатывал на воду.
Самолеты раскачивались на волне, плоскости выкрашены блестящей краской: сверху — зеленые под цвет моря, снизу — ярко-желтые. На бортах лодок опознавательный знак: круг, а в кругу уже неофициальный «знак» летчика — одна из карточных мастей.
«Бубновым тузом» гидроотряда был Александр Васильевич Шляпников. Он стоял на берегу в синей форменной куртке, белой фуражке с золотым крабом, будто готовый к параду. Он шел в полет. Выпуская вперед подчиненных, командир отряда следил за их взлетом.
|
