|
«Каждому — свое». Ворота, ведущие в лагерь смерти Бухенвальд
Первым решением, нигде, конечно, не записанным, было: направлять все силы на спасение самых слабых, на защиту людей от издевательств. Холопцев, Майоров, Остапчук и Тычков стали налаживать связь с узниками, получавшими продуктовые посылки. Федоров, Яраган, Иванов, Купцов, Крахмалев взяли на себя сбор сведений о положении на фронтах. Рубашка, Смирнов и Журавский решили отучить от издевательств уголовников, занимавших в лагере административные посты. Номера самых опасных бандитов запоминал Рубашка. Оперативная группа во главе с Журавским выясняла, в каких блоках они живут, с кем близки, когда и куда выходят на прогулку. За каждым из них стали наблюдать по два наших человека. Бандиты получали возмездие, и после этого обращались с людьми совсем по-другому. Жаловаться эсэсовцам они боялись.
Мы, конечно, понимали, что такой метод «перевоспитания» не лучший, но других средств у нас не было. Операции Рубашки проходили с успехом, потому что узники других национальностей не меньше нас ненавидели извергов, которым охрана доверила административные посты, и не выдавали мстителей.
Как-то после ужина меня подозвал блоковый Вилли. К большому моему удивлению, он заговорил по-русски. С трудом подбирая слова, Вилли объяснил, в чем дело. Оказывается, меня вызывали в лагерную больницу — ревир.
— Кто мог написать твой номер? — с беспокойством спрашивал Вилли.
Узники к тому времени уже хорошо знали, что вызванные в ревир часто заменяли эсэсовским врачам подопытных кроликов.
—Не ходи в ревир. Я сам всё узнаю,— тихо сказал блоковый.
Вернувшись, он одобряюще кивнул:
— Иди, Василь, всё хорошо!
— Русский, номер 7644? — с порога спросил меня человек с красной нашивкой. — Подожди здесь.
Минут через пятнадцать мы прошли с ним в маленькую комнату. Три пары глаз внимательно и спокойно смотрели на меня. Помню всё это, как сейчас. Один стоял, двое сидели. Стоявший говорил по-русски.
— Номер 7644, как тебя зовут?
— Василь.
— Откуда? Как попал в плен? — Потом, чуть сузив глаза, он вдруг сердито сказал:
— Зачем вы, русские, болтаете у себя в блоке о каких-то победах Красной Армии? Это ложь! Наступают немцы!
— Не немцы, а гитлеровцы! — поправил я тихо. — И потом Наполеон тоже далеко зашел!
Все трое переглянулись.
—Вопрос ясен, товарищ! Мы давно следим за вашей группой. Будем откровенны: не всё нам нравится, — сказал Эрнст Буссе, старший ревира. — Ваши нападения на бандитов только до поры до времени проходят гладко!
Так я познакомился с немецкими антифашистами. Кроме Буссе в комнате были врачи Гельмут Теуш и Густав Вегерер. Эрнсту Буссе, до 1933 года депутату рейхстага, надели наручники в первые же дни прихода Гитлера к власти. С тех пор он находился в заключении. По-русски со мной говорил Гельмут Теуш, замечательный врач, спасший от неминуемой смерти десятки русских, чехов, поляков. Густав Вегерер — седой старик — жил некоторое время в Москве. Последние десять лет он провел за колючей проволокой.
В ту первую встречу мы говорили о конспирации, о количестве русских, готовых к борьбе. Меня после этого оставили в ревире исполнять обязанности санитара.
Иногда тут оказывались лишние продукты. Некоторые узники из оккупированных стран Западной Европы получали из дому посылки и отказывались от лагерной брюквы. Кроме того, удавалось несколько дней выписывать порции на умерших. Полученные таким образом дополнительные продукты передавались в блоки, за ними приходили в ревир Евгений Федоров, Александр Рубашка, Николай Иванов.
Но самым важным было тогда спасать бывших партизан. Документы их хранились в картотеке лагеря. Мы уже хорошо знали, что слово «партизан» обрекает на скорую расправу, поэтому действовать приходилось немедленно. Связавшись с чешскими узниками, работавшими в картотеке, мы нашли рискованный, но единственно возможный путь. Номер человека, умершего в ревире, передавали бывшему партизану, и уже под новым номером направляли его с ближайшим транспортом в один из филиалов лагеря, чтобы замести следы. Таким образом избежало гибели около тридцати смертников.
Пребывание в ревире было, конечно, верхом относительного благополучия, но и здесь каждый прожитый день оставлял на душе камень: рядом умирали люди.
Вопреки духу смерти, витавшему над Бухенвальдом, мы старались держаться бодро, даже пели антифашистские частушки собственного сочинения. Распевал их однажды и я, как вдруг поймал на себе внимательный взгляд одного из немцев, находившегося тогда в лазарете. Он не мог понять русских слов, по там повторялось имя Гитлера, а интонации не вызывали сомнения в издевательском характере частушки. Последовал допрос, после которого мне оставалось ждать виселицы. Только самоотверженная помощь немецких антифашистов спасла меля. Но из ревира пришлось перейти на погрузку угля.
Наша группа между тем укреплялась, налаживала интернациональные связи. Александр Купцов стал доверенным человеком у чехов. Русских стали выдвигать на посты внутреннего самоуправления лагеря.
В нашей группе Сопротивления не было командира. Авторитетнее других казался нам Николай Кальчин, все слушались его советов, но самые трудные вопросы старались решать сообща. Так же «неофициально» распределяли поручения: «Я делаю то, ты это». Может, такая организация и далека от совершенства, но было так.
Шел 1943 год. Рядом с лагерем появились цехи крупного завода вооружения. Узников водили туда работать. Первые попытки саботажа выглядели довольно наивно. Помню, один товарищ принес в блок пригоршню болтов и гаек.
—Зачем? — спросили у него. Чтобы там меньше осталось!
В блок переносили части автоматов, пистолетов, потом оружие собирали и прятали в тайниках.
Зимой 1943 года Александра Рубашку и Константина Журавского отправили с транспортом, уходившим в один из самых страшных филиалов Бухенвальда, где налаживалось производство секретного ракетного оружия, — в «Дору». Александр и Константин должны были установить связь с подпольщиками «Доры». Это удалось им, но идя освобождения ни Саша, ни Константин не дождались. Оба погибли.
Среди советских узников мы нашли десятерых танкистов и сумели занести их в списки транспорта с рабочей силой для танкового завода. Мы мечтали о дерзкой операции с прорывом бронированных машин в Бухенвальд. Однако о судьбе десятерых посланцев не было известий.
В 1944 году группу узников перевели в Веймар. С ними оказался и я. Мы по-прежнему работали на Густловверке, в цехе, где изготовлялись орудийные фрезы. Старались вредить гитлеровцам, как могли. Однажды испортили гидравлический строгальный станок: сняли стопор, и ходовая часть слетела со станины.
Особой изобретательностью отличался краснодарец Миша Дуденков. С мастером и эсэсовками он первый заводил разговоры об аккуратности и точности, необходимой рабочему. Потом делал отличную деталь и звал мастера: «Полюбуйтесь!» Заслужив похвалу, Миша успевал подбросить на тележку с готовой продукцией деталь с червоточинкой, а единственную «показательную» оставлял до следующего раза.
В ночную смену мы пускали станки на холостой ход. Охрана из фольксштурмовцев, слыша ровный гул, не появлялась в цехе. А мы собирались вокруг Миши, и он наизусть читал рассказы Горького, особенно хорошо — «Макара Чудру».
Всё это время мы не теряли связи с подпольем Бухенвальда. В цехе я встречался с Володей Холопцевым, Николаем Ивановым, Евгением Федоровым. Они передавали сообщения от Гельмута Теуша и Густава Вегерера.
В лагере основательно готовились к вооруженному восстанию. Шли споры о сроках выступления. Руководители подполья считали, что спешка может повредить делу. Но ожидание с каждым днем становилось всё нестерпимее.
Зимой 1944 года мы изготовили в цехе самодельный компас, нашли обрывок ученической карты. Потом подпилили оконную решетку в одном из заводских помещений. Бежали ночью. Нас было четверо: трое русских и один чех. Воем удалось добраться до Чехословакии. И уже там попали мы к гестаповцам. Допросы, побои в Терезинской крепости... Вместе с покойниками нас вывезли из крепости чешские друзья. В лесу, неподалеку от Праги, мы получили автоматы, началась партизанская жизнь. Я участвовал в пражском восстании, и на улицах чешской столицы увидел танки с красными звездами.
| 
