|
 Весной 1942 года радиоузел концентрационного лагеря Бухенвальд передал сообщение: «Ожидается прибытие партии тупиц, которые добровольно приехали в Великую Германию с востока. Они изъявили желание работать на заводах, по оказались совершенно бездарными и потому направлены для обучения в Бухенвальд».
Лагерь всех встречал одинаково: здесь раздевали, стригли, били, отнимали имя и давали номер. Я стал человеком № 7644.
В плен, как и многие другие, я попал, получив ранение в бою. Это случилось 24 сентября 1941 года, недалеко от украинской деревни Борщаговка. Через месяц бежал, до декабря скрывался у знакомых в Киеве, потом угодил в облаву. И вот — эшелон, увозящий на чужбину. Нас доставили в индустриальный немецкий город Галле. С несколькими товарищами я пытался бежать, но в группе оказался провокатор. Нас схватили, бросили в гестапо. Избиения, допросы, а потом — Бухенвальд.
Никто в нашей партии не знал про кощунственную фальшивку лагерного радиоузла, но каждый читал презрение во взглядах других узников, особенно тех, кто носил красную нашивку политзаключенного. Мы терялись в догадках.
Всю партию разместили в восьмом блоке. Старшим и его помощниками были заключенные с черными винкелями. Они стали обучать нас лагерным премудростям: быстро снимать и надевать полосатые колпаки, быстро произносить по-немецки свой номер. Нерасторопным молча показывали на трубу крематория.
Приехавшие с востока «добровольцы» вызывали отвращение даже у уголовников. Они при всяком удобном случае старались сбить кого-нибудь с ног. Часто подходили якобы для того, чтобы поучить лагерным порядкам, и неожиданно наносили удары. Трудно было сохранить присутствие духа, особенно видя отчуждение политзаключенных. Но как изменилось их отношение, когда обман раскрылся! Нет, не удалось эсэсовцам сделать врагами две тяготевшие друг к другу группы узников!
Работать нам пришлось в каменном карьере. Ломами разбивали огромные глыбы, к которым, казалось, и не подступится без динамита. Потом нагружали большую вагонетку и поднимали ее и крутую гору. Охранники впрягали и лямки людей разных национальностей, чтобы они не могли перемолвиться словом.
Когда оставалась последние метры подъема, эсэсовец или какой-нибудь угодливо поглядывавший на него уголовник бросался к «упряжке» и начиналось избиение.
Стоило упасть двоим-троим, как остальные не выдерживали: тяжелая вагонетка скатывалась вниз, волоча за собой впряженных в лямки людей. Собаки, науськиваемые охраной, рвали узников, катившихся вслед за вагонеткой. Внизу та же группа снова «с шапкой» нагружала вагонетку, снова впрягалась в лямки.
Ежедневно человек десять погибало. Их тела отвозили в крематорий. Мы думали — не пройдет и месяца, как «русский» блок опустеет. Но на нарах становилось всё тесней: с востока приходили новые эшелоны с обреченными. Скоро блок был переполнен, вновь прибывших направляли теперь в другие бараки.
Уже в первые дни я понял: бессильно опустить голову — это гибель. Но ясно было и другое — в одиночку здесь не выстоять.
Пробуждающийся дух солидарности позволял выпрямиться даже тем, кого согнул Бухенвальд. Не забуду случая, взбудоражившего однажды утром весь блок. Один из заключенных вырвал хлеб у товарища. Десятки худых рук потянулись к грабителю, пальцы сжимались в кулаки. Провинившийся покорно ждал своей участи и только по-детски бормотал: «Я нечаянно». Конечно, это был не заранее обдуманный поступок. Опустившегося человека оставили в покое, но к другому, лишенному пайка, протянулось множество рук со щепотками хлеба. Перед ним выросла целая горка.
Отчаяние проявлялось по-разному. Слабые подбирали окурка или вырывали чужой хлеб, нервы более сильных срывались, и дело кончалось бессмысленным бунтом одиночек. Так было с одним русским юношей, имя которого мне так и не довелось узнать. Сразу после карантина его направили в каменоломни. Плотно сложенный, высокий, он выглядел совсем здоровым человеком. Это выделяло его и привлекало особое внимание охраны. Эсэсовцам, очевидно, казалось, что каждый, кто может идти, не пошатываясь от слабости,— их «упущение».
Паренька заставляли подымать самые тяжелые камни, переносить их с места на место, натравливали на него собак.
Однажды юноша кинулся навстречу овчарке, схватил ее, поднял высоко над головой и швырнул на камни. Охранники не успели даже опомниться, как узник подмял под себя одного из них. Два других вскинули автоматы, но не решались стрелять, боясь попасть в своего. На помощь эсэсовцам устремился верзила с нашивкой бандита. Изловчившись, он напал на бунтаря сзади. Через минуту всё было кончено.
Потом настала наша очередь. Окончательно озверевшие эсэсовцы стали избивать всех без разбора. «Последний миг смотрим на белый свет!» — сказал кто-то. Ждали массового расстрела. Но на этот раз обошлось. Даже поверка на плацу прошла в тот вечер довольно быстро.
После моментально проглоченного ужина мы не свалились замертво на нары, а собрались вместе, чтобы поговорить о положении на фронтах. Сводкам фашистского радио не верили. Наши товарищи — Саша Купцов, Николай Иванов, Евгений Федоров — добывали откуда-то сведения о разбитых гитлеровских частях. Они называли даже фамилии отличившихся бойцов и командиров, тех самых, на которых «стоит Россия»: Ивановых, Григорьевых, Федоровых.
Чаще всего наши информаторы раздобывали сведения у только что доставленных с восточного фронта военнопленных. И кто осудит Сашу или Николая за то, что в их устах разбитый батальон гитлеровцев порой превращался в полк! Как помогали нам эти слова, как загорались совсем было потухшие глаза! Кто-то начинал строить стратегические планы фантастически быстрого разгрома оккупантов, его перебивали, предлагали свои варианты. Забывались усталость и голод.
Потом, когда оформилась подпольная организация, узники собрали самодельный радиоприемник и стали принимать сводки Совинформбюро. Из уст в уста передавались фамилии героев. Это были они — Ивановы, Григорьевы. Федоровы!
Вечерние беседы иногда заканчивались песней или чтением стихов. Я попробовал прочесть Есенина, но как то сразу почувствовал, что здесь лучше будут слушать стихи Маяковского.
В один из летних вечеров 1942 года после поверки блоковый внес бачок с вареной брюквой, казавшейся тогда самым лакомым блюдом. Но не успели мы к нему притронуться, как лагерное радио начало передавать экстренное сообщение. Среди лающих слов выделялось одно родное, повторяемое особенно часто: «Ленинград». Голос диктора звенел от торжества. Мы поняли смысл сообщения: советские войска разгромлены, дивизии фюрера под звуки марша проходят по Невскому.
Казалось, ни пуля, ни сама смерть не остановила бы руку узника, протянутую к пище, но в тот момент бачок с брюквой забыли. Наступила тишина, а потом вдруг оглушительный, яростный... хохот. Мы смеялись так, что, как на пожар, примчался блоковый. Смеялись над диктором и его пафосом, потому что несокрушимо верили — Ленинград стоит!
Долго с изумлением смотрел на нас блоковый. В тот момент мы еще не знали, что этот осужденный за саботаж немец немного понимает русскую речь.
Все разошлись наконец по нарам, но человек десять еще остались сидеть: лейтенант-танкист с добрыми голубыми глазами—Степан Иванов, ленинградец Евгений Федоров, боевой смоленский паренек Николай Иванов — он часто заслонял собой больного или совсем обессилевшего человека, когда эсэсовец обрушивался на того с побоями. Были тут Володя Холопцев и Григорий Крахмалев, ставшие потом моими особенно близкими друзьями.
Говорить нам как-то не хотелось, думали о Ленинграде. Вдруг опять вошел блоковый Вилли. Он принес еще целую миску брюквы.
При виде еды в каждом заговорило мучительное чувство иронического голода, по никто не потянулся к миске, чтобы пододвинуть ее к себе. Никто даже не пошевелился. Мы только переглянулись. Разрядил обстановку Григорий Остапчук. Он достал ложку и передал Холопцеву. Потоп ложка перешла к Купцову. Так и пошло по кругу.
Не знаю, смогут ли меня понять те, кто не был в Бухенвальде, во пусть поверят: не наброситься на еду было пределом человеческих сил. Блоковый позже признался, что впервые за пять лагерных лет видел победу чувства товарищества над голодом.
Мы передавали ложку по кругу, и это было похоже на клятву верности.
По вечерам в бараке продолжался обмен новостями. Жажда организованных действий нарастала. Но об этом можно было говорить только в узком кругу. К людям, которых я уже упомянул, присоединились потом Сергей Ярагин, Николай Потоцкий, Леонид Майоров, Иван Великий, Николай Тычков, Владимир Веселов, Николай Кальчин, Борис Даниленко. Так составилось ядро группы Сопротивления.
|
