|
Солидарность товарищей восхитила нас. Вот что значит единение! Пока нас наказывали, друзья мысленно были с нами.
Оберкапо, избивавший заключенных, в свой барак не пришел. Он остался ночевать в канцелярии, а на следующий день его «убрали» на погрузке вагонов: «случайно» упала лопасть пропеллера и размозжила ему голову, — так был преподан наглядный урок всем остальным капо.
В ту памятную ночь мы долго не могли уснуть. Люди поняли, какая грозная сила наша лагерная солидарность. Блоковый несколько раз выходил из своей комнаты и напоминал нам о том, что нужно спать.
Высокая товарищеская сплоченность среди заключенных разных национальностей была результатом деятельности подпольных групп Сопротивления. Чадящее пламя крематория не разобщало людей, — наоборот, оно объединяло их, а дружба согревала наши сердца.
На следующий день, несмотря на перенесенные испытания, мы вышли на работу бодрыми, как никогда.
— Смотрите, Фриц нас встречает, раньше с ним этого не было, — сказал Афанасий.
— Обратите внимание, как он смотрит на нас... — добавил Михаил.
— Действительно, — согласился я. — Фриц сегодня какой-то необычный.
Мы не видели нашего нациста несколько дней. Выяснилось, что о происшедшем вчера он узнал только сегодня.
Фриц сурово бросил: «Морген!» Мы ответили: «Гут морген».
Подойдя ко мне, Фриц стал выговаривать, как старшему, что мы вчера поступили безрассудно, что так делать нельзя, что штраф со стороны Вульфа был очень гуманным и я должен объяснить это товарищам. Я пересказал своим друзьям все назидания Фрица. Афанасий тут же состроил скорбное лицо и несколько раз пробормотал: «Гут... гут...»
Афанасий, кроме слов «гут» и «яволь», других немецких слов не знал, но при случае умел ими хорошо пользоваться, особенно в разговорах с Фрицем. Нацист наш отправился в контору, а мы, повеселевшие, пошли стучать в стенки кабины, то бишь «крутить итальянку» — саботировать.
Закончены странички освенцимской тетрада. С ними уходит в прошлое воспоминание о самых страшных днях.
Впрочем, есть нечто физически незабываемое — шрамы на теле и вытатуированный на левой руке помер 166273. Их не сотрешь, не смоешь...
Но вернемся к событиям, предшествовавшим рассказанному выше.
Вот вкратце повесть о том, с чего началась моя дорога испытаний и чем она кончилась.
Началось всё с окружения: в сентябре 1941 года гитлеровцы обошли с флангов и окружили Киевскую группу советских людей. Будучи тяжело раненным, я в бессознательном состоянии был взят в плен. Первое время удавалось скрывать мое офицерское звание. Из лазарета попал я в лагерь для военнопленных. В Бердичевском лагере меня опознал и выдал предатель. Пришлось на допросе признаться, что я советский офицер, подполковник. Гитлеровцы перевели меня в Хаммельбургский офицерский лагерь. Здесь полковник власовец Боярский пытался вербовать изменников для власовской армии. Статьи этого полковника появлялись в газете «Заря», которую мы называли «Зря». При попытке агитировать в пользу Гитлера заключенные освистали презренного перебежчика, и он, остерегаясь мести патриотов, скрылся.
В этом же лагере я повстречался с генералом Дмитрием Михайловичем Карбышевым. Генерал был подлинной душой лагеря. Он не произносил громких речей, но каждое его слово воодушевляло на борьбу. Впрочем, он увлекал людей и своим личным примером. Не было в лагере человека более стойкого, несгибаемого и мужественного, чем он.
Мне удалось разыскать Карбышева во время раздачи пищи. Я осторожно спросил генерала о положении на фронтах. А положение в мае 1942 года было по-прежнему тяжелое. Генерал ответил, что блицкриг провалился, наступление врагов приостановлено, скоро Гитлер ощутит мощь наших ударов.
Коротка была беседа с генералом, но она удесятерила мои силы.
Через несколько месяцев, находясь в гестаповской тюрьмы в Нюрнберге, я вспомнил слова генерала. Мне рассказали заключенные, что в соседней камере недавно побывал Дмитрий Михайлович.
Сообщение это наполнило сердце тревогой. Жизнь генерала была в постоянной опасности. Напрасно гестаповцы лживыми посулами старались склонить советского патриота на свою сторону: больной, измученный ночными допросами, вел он нескончаемый бой с врагами.
В гестаповской тюрьме нас лишили прав военнопленных и перевели в ранг политических заключенных. По приговору отправили на каторжные работы в каменоломни Флоссенбургского концлагеря, расположенного вблизи чешской границы, в горах около города Вайн.
На каторжных работах я отощал до предела, вес мой упал до сорока килограммов, силы покинули совершенно, даже ходить я не мог. С командой кандидатов на уничтожение я прибыл в Освенцим 5 декабря 1943 года. Что я здесь пережил, известно из рассказанного выше. Добавить следует немногое. Одна из трагических шпер, которую мы всё время ожидали, наконец наступила.
Наутро после беседы с Фрицем по сигналу сирены мы были построены около оркестра. Отсюда шли только две дороги: одна — в крематорий, другая — в карантинный лагерь. О первой, самой скорбной из дорог, говорить нечего, конец ее ясен — печь; вторая означала, что нас куда-то будут переводить.
Мы стояли в напряженном молчании, думая о том, какая из дорог нам предназначена. Вся команда пошла в карантинный лагерь. Здесь среди карантинщиков произошла моя последняя встреча с Карбышевым, — он прибыл из Майданека. Встретились мы возле шестого барака. Я подошел к Дмитрию Михайловичу и рассказал о себе.
— Откуда вы? — спросил он.
— Из лагеря «Д». (Так назывался филиал Освенцима — Биркенау)
— Куда вас гонят?
— Не знаем. Пока в карантине...
— Это хорошо... подальше от крематория...
Он сидел, ослабевший и постаревший, на камне, греясь на солнце. Вспомнил Хаммельбургский лагерь, потом неожиданно заговорил о дочке.
—Где-то теперь моя Леночка?.. Вряд ли придется ее еще увидеть… сказал он грустно.
Я вспомнил его бледное, истощенное лицо, усталый взгляд, горькую складку возле губ.
Раздался сигнал на построение. Разговор пришлось прервать на полуслове.
Через неделю нас всех — около тысячи человек — увезли к французской границе и высадили в концлагере Дортенхаузен.
22 апреля 1945 года, во время пешего марша у города Альтхаузена, мы разогнали эсэсовцев. Вошли в город, захватили эшелоны с вооружением и организовали самооборону до подхода войск союзников.
| 
