|
После разгрома под Сталинградом и сокрушительных ударов на других фронтах райх и германская промышленность стали испытывать недостаток в рабочей силе. Это обстоятельство серьезно отразилось на судьбах некоторых групп заключенных. В конце 1943 и в 1944 году кроме истощения резервов рабочей силы сказались также огромные потери гитлеровцев на восточном фронте. Всё это вместе взятое заставило фашистов пересмотреть свои планы по использованию труда заключенных. Узник теперь отправлялся в крематорий только тогда, когда из него были высосаны последние жизненные силы. Экономика взяла верх над политикой.
В связи с тем что в лагерях росло антифашистское сопротивление, создавались подпольные организации, руководимые коммунистами, эсэсовцам все время приходилось усиливать охрану, принимать дополнительные меры предосторожности. А заключенные поняли, что они могут отстоять свои права только при одном условии: если будут едины, решительны, бесстрашны.
Вспоминается июльский полдень 1944 года. Солнце щедро льет жаркие лучи. Растянуться бы на траве в укромном местечке, украдкой немного подремать на солнышке и хоть ненадолго забыть весь ужас своего положения. Эсэсовцы в черных шерстяных мундирах не любят жаркого времени. Они собираются под навесом у пруда, сделанного нами, и предаются отдыху до дневного получасового перерыва.
В час дня лагерная сирена, звук которой слышен более чем на десять километров, извещает о перерыве на обед. Заключенные тотчас бросают работу и бегут к месту построения. В быстроте построения и поверке заинтересованы все, но особенно заключенные. После проверки унтер-фюрер или оберкапо крикнет: «Штимт!», то есть заключенные все налицо, и начинается раздача супа.
Чтобы на сбор и построение затрачивалось поменьше времени, ослабевшие узники под различными предлогами еще до сигнала постепенно подтягиваются к плацу и, спрятавшись поблизости, ждут. Первый звук сирены — и плац сразу заполняется как будто из-под земли выросшими полосатыми фигурами хефтлингов. В тот день построились быстрей обыкновенного. Эсэсман с оберкапо прошли перед строем, пересчитали нас. Ждем команды к обеду, но ее нет.
— Почему нет команды? — несется по рядам.
Слева слышу:
— Не штимует...
Эсэсманы снова начинают счет, медленнее. Возникает мысль: неужели кто-то убежал? Да нет, быть не может... Побег отсюда немыслим... Но что же тогда случилось?
Мы построены фронтом на юг. Перед нами площадь метров двести, она еще не занята разбитыми самолетами. Вдалеке же сплошные горы подбитых машин. Вдруг от одного из самолетов отделяется фигура в полосатой куртке, за ней вторая, третья. Эсэсман и капо приостановили подсчет, посыпались ругательства. Оберкапо побежал навстречу опоздавшим и с ходу начал избивать их палкой.
Около года прошло с тех пор, как мы отучили капо избивать заключенных, — некоторые капо поплатились за это жизнью. И вот снова на глазах у нескольких тысяч заключенных обнаглевший капо избивает хефтлинга. Не иначе как решил выслужиться перед эсэсманами. Случай для этого подходящий, но капо забыл, что за ним наблюдают тысячи глаз. Мы не стерпели такого вызова. Как по команде, раздалось тысячеголосое, на разных языках:
— Не смей бить, гад!
Капо опомнился и перетрусил. Он поднял палку и замер в этой позе.
Зато эсэсманы в нашем негодующем выкрике усмотрели бунт и тут же, разложи и опоздавших на траве, дали им по двадцать палок, а нас оставили без обеда и палками погнали снова на работу.
Опоздавшими оказались дна поляка и один чех. Эти бедняги, не утруждая себя работой на пользу фюрера, забрались в укромное местечко и отлеживались там. Подвело жаркое солнце. Оно разморило истощенных людей, и они проспали. Несчастью были подавлены не столько наказанием, сколько тем, что из-за них все заключенные остались без обеда. А мы еще раз убедились, что наша команда большая сила, и не удивительно, что нас сопровождает вооруженная до зубов охрана. Мы понимали, что наш протест не пройдет бесследно. Будет грозное наказание. Команду могут расформировать.
— Надо что-то делать, Миша, чтобы не было тяжких последствий... — сказал я.
— Согласен с тобой, дед, за нашу команду стоит побороться. Пойду к чехам, потолкую... Может, что придумаем...
С нетерпением все мы ждали возвращения Михаила, никто почти не работал, только дежурные лениво били по стенкам кабины: пусть эсэсманы думают, что работа идет.
Через некоторое время вернулся Михаил. По выражению его лица я понял, что он договорился с чехами.
—Порядок! Наши друзья обо всем подумали. С ними были капо Янек и Курц. Курц стал уговаривать обера, а Янек пошел добывать спирт. Я не уходил от них до полного решения вопроса. Сейчас обер с эсэсманами и Курцем уже поют песни. Янек передал, что наказание будет, но терпимое. Шеф ему обещал.
Вернулись мы в лагерь спокойно, если не считать зуботычин, но это было в порядке вещей. У ворот нас повернули направо, а остальные команды пошли к своим блокам. Мы стоим и ждем. Явился блокфюрер Вульф со своими двумя помощниками и назначил штраф — мы лишены сегодня порциона, а в дополнение назначается «спорт». В Освенциме в час дня выдавали суп, а после работы двести граммов хлеба и десять граммов маргарина, колбасы, или студня, — вот этого порциона мы и были лишены.
А насчет «спорта» нужно рассказать особо.
По команде «айн» мы должны были приседать, а покоманде «цвай» подниматься. Гимнастика длилась обычно два, три или четыре часа. Изредка кто-либо из истязателей отлучался и дежурную подкрепиться порцией спирта, а затем с новом энергией командовал нами. Минут пятнадцать держали нас на корточках, минут пять в положении стоя.
До отбоя заключенные из других бараков подбадривали нас словом, а некоторые бросали хлеб и воду в бутылках, незаметно от эсэсовцев. Коля достал пустую бутылку и передал ее мне:
—Ты, дед, присаживайся на бутылку, а после мы поможем тебе встать...
Услуга Коли была как нельзя кстати: дело в том, что у меня отекали ноги и мне трудно было приседать. За слабость эту мне неоднократно попадало палкой. Сперва бутылка, а затем кем-то подброшенный кирпич несколько облегчили мои страдания. Дьявольская гимнастика длилась до двух часов ночи. Слышался ропот:
— Неужели всю ночь будет мучить нас, гад!
И когда напряжение дошло до предела, вместо «айн» мы вдруг услышали спасительную команду: «Разойдись!»
От изнеможения я не мог подняться с кирпича, меня взяли на руки товарищи и заботливо отнесли в барак. Здесь, на нарах, я тотчас же забылся тяжелым сном.
Сквозь сон чувствую, что меня тормошит кто-то и полушепотом говорит:
—Чимай, пан, коляцию... (Бери свою порцию... (Польск.))
Не пойму, в чем дело. Ведь Вульф сказал, что мы лишены порциона. Эсэсманы в таких случаях не шутят. Открываю глаза: посредине барака стоит большой деревянный ящик, на нем порции хлеба. Чех из лагерной команды объясняет:
Вульф приказал отдать ваш ужин другим блокам, но там его не тронули и даже добавили к вашим порциям. А когда эсэсманы ушли, мы перенесли ужин сюда. Берите, это ваше.
| 
