|
Заключенные выстроены в колонны по рабочим командам. Все стоят строго в затылок друг другу, по пять человек в ряд.
Наша команда самая большая. В ней более тысячи человек.
Замечаем: сегодня усиленный конвой.
По выходе за браму заключенных принимает конвой с собаками. По пути следования, справа и слева от шоссе, оборудовано пять огневых точек со станковыми пулеметами. Утром и вечером перед нашим выходом расчеты занимают свои места, и мы проходим под дулами.
Почему-то сегодня начало движения колонны задерживается. Хорошо хоть погода теплая. Начало мая. Заключенные стоят молча: каждый думает о своем. Михаил Кокошко тихо говорит:
— Что-то, дед, сегодня нас долго не выпускают...
— А ты торопишься?
— Нам не до спеху...
«Дед» — это я. Так зовут меня, несмотря на мои тридцать девять лет. Ответить я не успел. Бешено завыли сирены у комендатуры, забили в рельс в каждом лагере.
— Шпера... общелагерная шпера... — зашептали в колонне.
Мысленно задаю себе вопрос: почему шпера? Что произошло? Ведь шпера по-лагерному — блокада.
Невольно взгляды устремляются влево, где в пятистах метрах от лагеря грозно высятся трубы крематория, выбрасывающие из своих жерл, через равные промежутки времени, столбы пламени и черного дыма. Каждый столб — это десятки сожженных людей.
Никто не забыл, как неделю назад за ночь были сожжены десять тысяч цыган. А это было сделано тоже по сигналу лагерной шперы. Около десяти часов вечера в цыганский лагерь, находившийся от наших бараков всего в двадцати метрах, стали въезжать машины. Цыгане жили в бараках целыми семьями, с детишками, бабушками, дедушками. Мы привыкли к ним, как соседям, по вечерам переговаривались через проволоку, обменивались новостями.
Жили цыгане в еще более тяжелых условиях, чем мы. Мизерный паек получали не полностью: его разворовывали «старшинки» из своих же цыган. Исхудавшие детишки жалобно просили у нас через проволоку что-нибудь поесть, и мы ежедневно подкармливали их чем могли.
Природная жизнерадостность цыган, несмотря ни на что, прорывалась сквозь тоску и уныние: оттуда часто доносились музыка, песни...
И вот цыган увозили. Машины из бараков одна за другой направлялись в сторону крематория. Когда об этом узнали оставшиеся цыгане, лагерь огласился воплем. Этот страшный вопль обреченных на смерть был невыносим. В ту ночь в нашем бараке никто не мог заснуть.
В узкую прорезь мы видели, как подходили машины к очередному бараку. Полупьяные эсэсовцы прикладами загоняли в машину узников, хватали и бросали туда детей. Вот один седой цыган, закрыв лицо руками, сел на землю. Он не просил пощады. Он не кричал, а издавал какой-то душераздирающий стон. Эсэсовец выстрелил старику в голову и тут же с помощью другого эсэсовца бросил мертвого в машину. Нам в лагере много раз приходилось видеть расстрелы, повешения, и не было случая, чтобы приговоренный кричал или просил о помиловании. Он знал, что это бесполезно, и мужественно принимал смерть на глазах у десятков тысяч других заключенных. Цыгане тоже не просили пощады, но они сопротивлялись, кричали.
Машины уже подъезжали к ближним баракам, расположенным рядом с проволочным заграждением. В лагере было светло, как днем. Эсэсовцы врывались в бараки и гнали к машинам очередные жертвы. Запомнилась женщина с ребенком на руках. Второй, лет шести, уцепился за ее подол, стараясь не потерять мать. Она ничего не видела. Волосы ее были растрепаны, лицо искажено ужасом, рот раскрыт: она кричала, но в общем вопле ее голоса не было слышно. Эсэсовец ударил женщину прикладом по голове, она упала. Смотреть дальше не было сил. Всё это происходило в двадцати пяти метрах от нас. К щелям тянулись заключенные, но тут же отшатывались.
На парах, сжав кулаки в бессильной злобе, сидели мы, проклиная ненавистных палачей. Некоторых била истерика, другие застыли без движения, уставившись глазами в одну точку.
Вопли цыган не умолкали. Слышались выстрелы, лающая брань эсэсовцев и гул машин. И так всю ночь. Перед рассветом прогудела последняя машина и всё стихло. До самого утра мы не сомкнули глаз. Михаил лежал молча. Коля прижался ко мне и нервно вздрагивал. После подъема, выйдя из барака, каждый с ужасом глядел на лагерь цыган. Вчера там была жизнь, а сегодня пустые, с раскрытыми дверями бараки, разбросанная одежда и лужи крови. Команда из заключенных под надзором эсэсовцев спешно убирала следы злодейской расправы.
Утреннюю каву никто не пил. Мы с Михаилом сидели молча, ждали аппеля. Коля куда-то ушел. Вдруг он возвратился и взволнованно сообщил, что в цыганском блоке эсэсовцы нашли под матрацами ребенка лет шести. Выйдя из барака, мы действительно увидели, что заключенный из зондеркоманды ведет за руку цыганенка, а эсэсовец сопровождает их к воротам.
Михаил в сердцах шептал:
— Поймали подрывателя устоев третьего райха, торопитесь, печь еще пылает...
Но ребенка не сожгли. Фашисты на этот раз проявили «гуманность»: «подрывателя устоев» передали в женский лагерь. Отсюда он попадет к эсэсовским врачам, подвергнется экспериментам, и какой-нибудь ученый муж напишет объемистый труд о преимуществах арийской расы.
Так из лагеря исчезли цыгане.
Сегодняшняя шпера длится уже около часа. Может быть, пришел и наш черед?
Нервы напряжены до предела.
— Смотрите... — возбужденно шепчет поляк Стась и движением головы показывает вправо.
По проезду движется колонны женщин. Впереди эсэсовец с автоматом. Женщины в легких платьях. Молодые и старые. Одни несут детей на руках, другие везут их в колясках и ведут за руку. Вижу, как высокая женщина успокаивает плачущего ребенка. Слышен негромкий говор. Замыкает колонну второй вооруженный эсэсовец. Мы все напряженно следим за направлением колонны: куда повернет. Направо — карантинный лагерь, налево — крематорий. Голова колонны медленно поворачивает налево. Слышны тяжелые вздохи. Кто-то всхлипывает... Товарищи шепчут: «Держись!» Заметив движение в рядах, эсэсовцы начинают орудовать палками, приводя в сознание слабонервных.
Колонна женщин прошла перед воротами.
Мы продолжаем стоять. Что-то еще должно наступить. Головы заключенных поворачиваются вправо и назад. Видно, как из-за бараков по тому же проулку выступает колонна мужчин.
Мужчины идут вслед за женщинами.
Такого еще не было, чтобы на наших глазах, открыто, гнали людей в крематорий. Обычно это делалось втайне.
Грянул штраусовский марш в исполнении лагерного симфонического оркестра (фантазия палачей неистощима). Под эти звуки утром и вечером мы проходим ворота. Колонна зашевелилась и тронулась к выходу. Идем молча. То, что произошло на наших глазах, трудно осмыслить. Кто мог бы поверить, что в двадцатом веке, в центре Европы происходит такое варварское уничтожение людей. Зачем? Во имя чего? Сегодняшнее печальное шествие обреченных — свидетельство того, что и мы можем пойти такой же дорогой. Когда? Вопрос времени.
За этими тяжелыми размышлениями не заметили, как окончился путь. Идем к рабочим местам. В бараке кроме нас, девяти русских, еще сто человек. Наши надзиратели присмирели, не выходят из своей каморки. К работе никто не приступает. Афанасий сосредоточенно что-то обдумывает. Вдруг он с силой ударяет молотком по верстаку и с гневом говорит:
— Будь они прокляты!.. Если я останусь жив, вернусь на родину и буду рассказывать о том, что мы сейчас видели, никто не поверит...
— Должны поверить, не ты один видел, — уверенно говорит Михаил.
— А ты верил, когда тебя сюда везли, что здесь фабрика смерти?
— Предполагал... Но такого «размаха» представить себе не мог.
Слушая их, я вспоминаю: еще во Флоссенбурге, перед отправкой сюда, мне тоже говорили, что нас везут «до камина» (печи). Я допускал, что немцы способны на зверство, но то, что вижу сейчас, в моей голове никак не укладывается.
Прошло еще несколько дней. Томительное ожидание изматывало, лишало сна и покоя. Шпера объявлялась и в воскресенье, но теперь уже заключенных не выпускали из бараков. А кто пытался во время шпоры перебежать из барака в барак, подвергался перекрестному обстрелу. Огонь открывался не всегда только по бегущему, пулеметные очереди били по дощатым стенам бараков. Движение было внешним поводом для открытия огня и в результате приводило к десяткам, а иногда и к сотням человеческих жертв. Во избежание напрасного кровопролития блоковые и сами заключенные строго следили за дисциплиной. Во время шперы наблюдающий за дверью никого не выпускал под страхом смерти.
Лагерная шпера — вестник очередного злодеяния.
Шпера — блокада. Горе тому из заключенных, кто не знает законов шперы. Гитлеровцы с чисто немецкой педантичностью даже уничтожение людей старались поставить на рельсы конвейерного производства.
Эсэсовцы злые, все пьяные, но и они больше трех-четырех часов работы не выдерживают. А шеф крематория палач Молл как всегда неутомим: непрестанно острит, поливая клумбочки у крематория, развлекает ожидающих сожжения, рассказывая им, как они будут хорошо жить и работать на новом месте. День за днем — шпера за шперой.
Как бы ни зверствовали фашисты, думали мы, какими бы способами они ни уничтожали людей, не смогут они истребить весь народ, и, если нам суждено умереть, мы сделаем это стоя, с открытыми глазами и, самое главное, перед смертью постараемся постоять за себя — для этого у нас есть сплоченные подпольные пятерки, готовые по сигналу вступить в единоборство с эсэсовцами, которые дорогой ценой заплатят за нашу гибель.
| 
