|
Нас было девять друзей, девять русских заключенных. Из них я и Михаил Кокошко — офицеры. Афанасий — партизан из-под Минска, плотный, коренастый, тридцати лет. Немцы захватили его, подозревая в партизанской деятельности, и, несмотря на то что никаких улик не было, на всякий случай отправили в концлагерь. Самый молодой из нас — Коля, парнишка лет семнадцати: он был вывезен из Курской области и направлен на работы в Германию. Коля умел искусно уклоняться от любой работы, за что гитлеровцы неоднократно наказывали его и как неисправимого отправили в Освенцим.
Мы искренне привязались к мальчику. Он всегда был готов оказать любому из нас дружескую услугу. По вечерам Коля любил помечтать о своей деревне, о колхозе. Забравшись ко мне на пары, бывало, уляжется рядышком и просит о чем-нибудь рассказать. Подросток, не успевший закончить школу, он хотел всё понять, во всем разобраться и найти свое место в борьбе с врагами. Коля с интересом слушал мои беседы по военной истории, географии, по истории нашей партии. Всё услышанное, а особенно новое для него, он старался вспомнить. В тяжелых условиях лагеря он продолжал учиться. Зачастую слушателями бесед — мы их называли лекциями — был не только Коля, но и мои друзья Михаил и Афанасий.
Низшим нашим начальником был форарбайтер Кароль — высокий, плотный, средних лет поляк, по профессии, как он сам любил говорить, коммерсант. Первое время к нам, «большевикам», он относился настороженно и пытался даже показать свою власть. Помню, однажды, когда подошел к нашей группе эсэсман, Кароль, сделав грозное лицо, начал кричать: «Арбайт! Арбайт!» и даже кого-то пихнул ногой. Нас возмутило такое поведение «папа». Как только эсэсман ушел, Михаил в присутствии всей группы очень внушительно заявил:
— Ты, пан, если хочешь жить с нами в дружбе, так не считай своих рабочих «быдлом» и не кричи на нас. Слушай лучше и делай так, как мы тебе скажем. Мы, старые хефтлинги, знаем порядок…
Афанасий пояснил, выразительно жестикулируя, что на голову Кароля может случайно упасть что-нибудь тяжелое, и тогда его придется нести в лагерь не как пострадавшего, а как мертвеца, для сдачи по счету у ворот.
Кароль отлично понял всё сказанное и после этого разговора стал предупредительно вежлив, а впоследствии даже стал учиться у меня русскому языку.
Надо сказать, что к 1943 году заключенные приобрели изрядный опыт по саботажу любой работы. И первая заповедь заключенного была — делать вид, что ты работаешь, но особенно энергию не расходовать.
Производственный саботаж стал своего рода спортом, в котором появились и виртуозы. Вот один из примеров.
На станцию приходили эшелоны с разбитыми на фронте самолетами. Мы выгружали самолетные обломки на платформу, потом завозили в свой рабочий барак, снимали приборы, а дюраль рубили на небольшие куски, которые затем отправлялись на переработку. И если нам нужно было разобрать на части самолет, мы тратили на это почти весь день, хотя всё можно было бы сделать за час...
При разборке самолета мы создавали видимость работы. Напряженность работы эсэсманы определяли на слух. Бели стук немного затихал, из конторки появлялся эсэсман — и шум тут же нарастал. Эсэсман, пройдя по бараку, возвращался в конторку удовлетворенный.
Тех, кто находился внутри самолета, но было видно, там можно было отдыхать вволю. Иногда в кабину забиралось больше половины группы. Мы удобно устраивались и дремали, несмотря на шум, производимый дежурными, которые усердно били молотками по обшивке.
Один или два человека сидели у верстака и разбирали приборы. Вот по проходу идет эсэсовец. Я держу в руках прибор и усердно тружусь — допустим, отвертываю винт. Когда эсэсман удаляется, я тот же винт начинаю завертывать. Таким образом могу «работать» пока не надоест.
Другой пример: у верстака стоят два ящика — один для исправных приборов, другой для поврежденных. Снятый исправный прибор ударом молотка приводится в негодность и бросается, будто по ошибке, к годным.
Наша рабочая группа была в ведении эсэсмана Фрица. До войны он работал в типографии наборщиком и считал себя убежденным нацистом. Летом 1944 года, когда немцам, даже самым тупоголовым, стало ясно, что фюреру и его бредовым идеям приходит конец, Фриц всё еще оставался, как пес, верен Гитлеру.
Когда Фриц проверяет приборы и, возмущаясь нашей технической безграмотностью, выбрасывает неисправные из ящика, то, во-первых, вся команда не работает, а во-вторых, спорит. С деланным вниманием, окружив его, мы стараемся доказать, что прибор можно было бы использовать, что сейчас война, трудности с цветным металлом и т. д. Это говорится на полном серьезе и так, чтобы он понял, что мы готовы работать не покладая рук. А на самом деле мы говорим всё это только для того, чтобы тянуть время.
Фриц — большой любитель поболтать, иногда я завожу разговор о нацистской партии, о ходе войны. На эту тему Фриц может говорить бесконечно.
Слушая и отвечая Фрицу, я зорко слежу, чтобы нас не застали врасплох старшие эсэсманы.
Но вот мы касаемся положения на фронтах. Кто-то из ребят осторожно бросает реплику:
— Паулюсу капут...
— Да-да... это нехорошо... — быстро отвечает Фриц.— Но это не страшно. Фюрер сказал, что мы скоро получим новое оружие и тогда снова марш, марш нах остен, на восток!
Когда Фрицу сказали, что я подполковник Советской Армии, он не поверил этому. У него не укладывалось в сознании, что советские офицеры находятся вместе с евреями в концлагере, а не в лагере для военнопленных.
— Ты подполковник? — удивленно переспросил меня Фриц.
— Да, — спокойно ответил я.
— Нет, ты фельдфебель!.. — рассердился он.
Больше чем на чин фельдфебеля для такого, как я, он не мог согласиться. Но всё же с той поры я в его глазах значительно вырос, и, когда по болезни, случалось, не выходил несколько дней на работу, он справлялся у товарищей о моем здоровье и говорил:
— Пускай приходит, как поправится, здесь ему будет гут! Фриц не имел своих мыслей. Он говорил и делал только то, что ему втолковывали и приказывали свыше.
О покушении на Гитлера нам стало известно сразу же.
— Вот будет завтра потеха с нашим Фрицем, — сказал мне вечером Михаил.
— Нет, Миша, Фриц и это известие примет по геббельсовской шпаргалке. «Руки большевиков посягнули на жизнь нашего гения...» —скажет нам завтра Фриц.
Но на следующий день Фрица мы не увидели. Он не вышел на работу.
Дня через два после покушения на Гитлера Фриц явился в мастерскую. Мы незаметно наблюдали за ним. Обойдя почти все команды, чего он не делал раньше, Фриц с мрачным видом подошел к нам и буркнул: «Морген!» Мы ответили: «Морген!», как будто ничего не знаем о покушении, и продолжали работу. Все были уверены, что Фриц не утерпит и сам расскажет нам об этом. Так и произошло. Подойдя ко мне, он стал жаловаться, что фюрера окружают изменники, что не стало хороших немцев, преданно любящих Германию и вожди. Постепенно все, бросив работу, окружили Фрица, пересказывавшего нам газетные сообщения. Он, чуть не плача, излагал нам подробности покушения на Гитлера. А мы ликовали в душе, не без удовольствия выслушивая это известие.
В концу рабочего дня мы привычно накатили самолет в помещение. Часов никто не имел, однако мы весьма точно рассчитывали время так, чтобы работа заканчивалась как раз к сигналу.
«Дела идут неплохо, — думали мы, шагая в барак, — врагов бьют и в тылу...»
|
